Logo
1-10 декабря 2018



Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!
Сегодня в мире
06 Дек 18
06 Дек 18
06 Дек 18
06 Дек 18
06 Дек 18
06 Дек 18
06 Дек 18
06 Дек 18
06 Дек 18












RedTram – новостная поисковая система

Парк культуры
«Вырвана с корнем эта страница...»
Александр Городницкий, Москва

Знаменитый ученый и бард снимает 23-серийный фильм об истории своей семьи, о российском еврействе, языке идиш и государстве Израиль. На данный момент отснято 5 серий. Но эпохальная кинолента может не выйти на экраны. Причина банальна: на завершение проекта нужны немалые средства… Фильм, написанный по мотивам книги воспоминаний Александра Моисеевича Городницкого «След в океане», снимается в студии «Русское Телевидение» (продюсер А.Борисоглебский, режиссер Н.Каспирович).

- С уже показанными по телеканалу «Культура» фильмами понятно, а как с «Атлантами»? На какой они стадии?
- Фильм снимает телекомпания «Русское видео», продюсер - известный питерский тележурналист Александр Борисоглебский, придумавший когда-то памятную ленинградцам программу «Шестьсот секунд». Всего должно быть двенадцать получасовых серий по 12 главам книги воспоминаний «И жить еще надежде».

- Вас с Израилем соединяют не только духовные, но и вполне реальные родственные связи... 
- Совершенно верно. Мой сын репатриировался в 1987 году по религиозным убеждениям. Для него это было своеобразной формой диссидентства: в те годы в среде российской еврейской интеллигенции считалось, что возвращение к еврейству возможно только через религию. Женился он еще до отъезда. Первая моя внучка родилась в России, две остальные – сабры. Вся семья живет в Рамот «Гимель» – религиозном районе Иерусалима. Младшей внучке Рахиль 17 лет. Ей я посвятил песню, которая звучит в одной из серий моего фильма: «Мою внучку зовут Рахиль», эта песня переведена на иврит, английский и другие языки. Две старшие вышли замуж за хасидов, ни слова не знающих по-русски. Оба раза я приезжал на их свадьбы, последняя состоялась 29 января этого года. Фрагменты хасидской свадьбы я тоже включил в свой фильм. Это мой первый опыт соприкосновения с хасидизмом. Хасиды мне понравились: контактные, веселые, не боятся работы, барух ха-Шем! (на иврите - «Слава Богу» - прим.ред.) Это замечательно: я не слишком хорошо отношусь к крайней форме ортодоксальности, когда люди не работают и не защищают свою страну. Мой сын был в милуим (на военных сборах в армии), для меня это важно!

- А Вы сами не начали, глядя на детей, соблюдать какие-то элементы традиции?
 - С этим сложно, ведь я уже очень пожилой человек. К тому же, был воспитан в атеистическом духе. Вместе с тем… будучи геологом, одним из серьезным специалистов в области строения Земли, я пришел к выводу, что далеко не всё может быть объяснено с материалистических позиций. Я считаю, что человек должен в своей жизни прийти к Богу. И, несмотря на то, что по образу жизни являюсь светским человеком, я считаю, что иудаизм – это корень всех религий.

- Что для Вас означает слово «еврей», какие смыслы оно в себе несет?
 - В Белоруссии я написал поэму «В поисках идиша». Там есть такие строки:

Вела меня воля иная
По водам далеких морей.
Я звания выше не знаю,
Чем древнее имя «еврей»,
С которым, назло Амалеку,
Под вопли враждебных племен,
Смогли мы форсировать реку –
 
Холодную реку времен.

Согласно существующему в традиции объяснению, еврей – это человек с другой стороны реки. Но только вместо Иордана у меня Стикс – река времен. Это реминисценция на гениальное предсмертное стихотворение антисемита и великого русского поэта Державина «Река времен». Евреи – единственный народ, с доисторических времен переходящий реку времен и при этом не потерявший Бога, свое прошлое и будущее…

 *     *     *

Александр Городницкий

ЕДВАБНЕ

Меиру Строяковскому

В воду речную войти попытаемся дважды:
Всё изменилось вокруг со времен Гераклита.
В польской земле существует местечко Едвабне,
Тайна кровавая в этом местечке сокрыта.
После войны на полвека умолкло местечко,
Взгляд отводили поляки, которые старше,
Но неожиданно вдруг объявилась утечка –
Жид уцелевший, в Нью-Йорке профессором ставший.
Год сорок первый, дыхание горькой полыни,
Непогребенные юных жолнеров останки.
Польские земли идут из огня да в полымя, –
То под советские, то под немецкие танки.
И возникает, над Польшею вороном рея,
Эта позорная, черная эта страница,
Как убивали в Едвабне поляки евреев,
Чтобы деньгами и скарбом чужим поживиться.
Били и мучили их, убивали не сразу,
Тех, с кем годами до этого жили в соседстве,
Не по приказу немецкому, не по приказу,
А по велению пылкого польского сердца.
Красное знамя нести заставляли раввина,
Гнали по улицам через побои и ругань.
После загнали под черные срубы овина
И запалили бензином политые срубы.
В тот же сарай запихнули совместно с жидами
Статую Ленина, сброшенную с постамента,
Так и смешались, в одной захоронены яме,
Пепел людской и обугленный гипс монумента.
Что еще вспомнится в этом пронзительном вое,
Дыме и копоти? – В общем не так уж и много:
Школьник веселый играет в футбол головою
Только вчера еще чтимого им педагога.
Дети и женщины, и старики, и калеки, –
Было их много, – не меньше полутора тысяч.
Кто их припомнить сумеет в сегодняшнем веке?
Кто имена потрудится на мраморе высечь?
Всех извели, чтобы было другим не повадно,
Чтобы от скверны очистилась Речь Посполита.
В польской земле существует местечко Едвабне,
Тайна кровавая в этом местечке сокрыта.
Я побывал там недавно со съемочной группой,
В том городке, что по-прежнему выглядит бедно.
Площадь, базар, переулки, мощеные грубо,
Старый костел прихожан призывает к обедне.
Спросишь о прошлом, – в ответ пожимают плечами
Или слова подбирают с трудом и не быстро.
Как им живется, им сладко ли спится ночами,
Внукам людей, совершавших когда-то убийства?
Мэр городка черноусый по имени Кшиштоф
Дал интервью, озираясь на окна в испуге:
«Да, убивали поляки, конечно, но тише, –
Этого нынче никто не признает в округе».
Что до прелатов – ответ их всегда одинаков:
«Те и виновны, что в общей укрылись могиле, –
Сами себя и сожгли, чтобы после поляков
В том обвинять, что они никогда не творили».
Стебли травы пробиваются из-под суглинка,
В нынешнем веке минувшее так ли уж важно?
В польской истории нету названья «Треблинка»,
В польской истории нету названья «Едвабне».
Мир убиенным, землей безымянною ставшим,
Красным бурьяном, встающим над склоном покатым.
В русской истории нету названья «Осташков»,
В русской истории нету названия «Катынь».
Ветер в два пальца свистит, как раскосый кочевник.
Дождик танцует по сумрачному бездорожью.
Новые школьники новый листают учебник, –
Новая кровь открывается старою ложью.
2001


ПОМИНАЛЬНАЯ ИДИШУ
(песня)

Только наружу из дому выйдешь,
Сразу увидишь:
Кончился идиш, кончился идиш,
Кончился идиш.
В Чешских Градчанах, Вене и Вильно,
Минске и Польше,
Там, где звучал он прежде обильно,
Нет его больше.


Тех, кто в местечках некогда жил им,
Нет на погостах, –
В небо унес их черный и жирный
Дым Холокоста.
Кончили разом пулей и газом
С племенем мерзким,
Чтоб не мешала эта зараза
Hebrew с немецким.
То, чем гремели некогда Зускин
Или Михоэлс,
Перемогая словом изустным
Время лихое,
То, чем дышали некогда Маркиш
Или Алейхем,
Бывшее громким, бывшее ярким,
Сделалось ветхим.


В книге потомков вырвана с корнем
Эта страница
С песней о том, как Ицик упорно
Хочет жениться.
В будущем где-то жизни без гетто
Им пожелай-ка!
Тум, балалайка, шпиль, балалайка,
Штил, балалайка.


Те, в ком когда-то звонкое слово
Зрело и крепло,
Прахом безмолвным сделались снова,
Горсткою пепла.
Пыльные книги смотрят в обиде
В снежную замять.
Кончился идиш, кончился идиш, –
Вечная память!
2000


РАХИЛЬ
(песня)

Подпирая щеку рукой,
От житейских устав невзгод,
Я на снимок гляжу с тоской,
А на снимке Двадцатый год.
Над местечком клубится пыль,
Облетает вишневый цвет.
Мою маму зовут Рахиль,
Моей маме двенадцать лет.


Под зеленым ковром травы
Моя мама теперь лежит.
Ей защитой не стал, увы,
Ненадежный Давидов щит.
И кого из своих родных
Ненароком ни назову,
Кто стареет в краях иных,
Кто убитый лежит во рву.


Завершая урочный бег,
Солнце плавится за горой.
Двадцать первый тревожный век
Завершает свой год второй.
Выгорает седой ковыль,
Старый город во мглу одет.
Мою внучку зовут Рахиль,
Моей внучке двенадцать лет.


Пусть поет ей весенний хор,
Пусть минует ее слеза.
И глядят на меня в упор
Юной мамы моей глаза.
Отпусти нам, Господь, грехи
И детей упаси от бед.
Мою внучку зовут Рахиль,
Моей внучке двенадцать лет.
2002


ПОСЛЕДНИЙ ПАРОХОД

Это стало теперь легендою, –
Год далекий двадцать второй,
Уплывает интеллигенция,
Покидая советский строй.
Уезжают бердяевы, лосевы,
Бесполезные для страны:
Ни историки, ни философы
Революции не нужны.
Этой дальней командировкою
Заменяют им полный срок.
Над распахнутой мышеловкою
Пароходный кричит гудок.
Им даруется индульгенция.
Пролетарской страны позор,
Уплывает интеллигенция,
Изгоняется за бугор.
Не ежовы их ждут и берии,
Не расстрелы и не ГУЛАГ, –
Их, покуда живых, империя
Под чужой выпускает флаг.
То ли в Англию, то ли в Грецию,
Над пожитками хлопоча,
Уплывает интеллигенция,
С изволения Ильича.
Ну, а если кто опрометчиво
Не покинет свои дома,
Тем другие пути намечены, –
Беломорье и Колыма.
Чем возиться с литературою,
Было б проще пустить в расход.
Провожают чекисты хмурые
Отплывающий пароход.
Огареву вослед и Герцену,
На изгнанье обречена,
Уплывает интеллигенция,
Не заплачет по ней страна.
Скоро здесь, кроме мелкой сволочи,
Не останется ни души.
Помаши им вдогонку, Вовочка,
Обязательно помаши.
2002


*     *     *

Отца никак не вспомню молодым:
Всё седина, да лысина, да кашель.
Завидую родителям моим,
Ни почестей, ни денег не снискавшим.
Завидую, со временем ценя
В наследство мне доставшиеся гены,
Их жизни, недоступной для меня,
Где нету ни обмана, ни измены.
Безропотной покорности судьбе,
Пренебреженью к холоду и боли,
Умению быть равными себе
И презирать торгашество любое.
Они, весь век горбатя на страну,
Не нажили квартиру или виллу,
Деля при жизни комнатку одну,
А после смерти — тесную могилу.
Чем мы живем сегодня и горим?
Что в полумраке будущего ищем?
Завидую родителям моим,
Наивным, обездоленным и нищим.
2002


ЦАРЬ ДАВИД
Первый бард на планете, пастух иудейский Давид,
Что плясал от восторга во время общения с Богом,
Отчего и сегодня еврей в лапсердаке убогом
При молитве качаться вперед и назад норовит.


И тебе, говорят, с сыновьями не слишком везло,
Ты чужую жену возжелал, несмотря на запреты.
Научи различать, где добро обитает, где зло, —
То, что тысячи лет различать не умеют поэты.


Научи меня счастью коротких любовных минут,
Темной ярости боя и светлому пенью кифары,
Научи меня стойкости, если друзья предадут,
Потому что, как ты, скоро немощным стану и старым.
Давний предок таинственный, царь моей древней страны,
О тебе, постарев, вспоминаю всё чаще сегодня.
Научи меня петь, не жалея себя и струны,
А порвется струна — так на это уж воля Господня.


Пусть тучнеют стада меж библейских зеленых полей,
Где звенят твои песни, земным не подвластные срокам,
И склонились посланцы у пыльной гробницы твоей
Трех враждебных религий, тебя объявивших пророком.
2003

Количество обращений к статье - 5211
Вернуться на главную    Распечатать

© 2005-2018, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com