Logo
8-18 марта 2019



Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!
Сегодня в мире
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19












RedTram – новостная поисковая система

Времена и имена
Юлий Кошаровский
Марк Львовский, Петах-Тиква

(Продолжение. Начало в «МЗ», № 507-508)



Последствия этого письма, без преувеличения, можно назвать судьбоносными... Очень скоро оно прозвучало по радио, правда, в отрывках, а через пару недель мы услышали в своих телефонах шорохи, около домов появились странные машины, появились «топтуны»... Мы поняли, что власти начали нас «разрабатывать». Честно говоря, мы думали, что нас посадят...

Потом меня вызвал к себе директор института, сказал, что скоро должна выйти статья в центральной свердловской газете, и от меня зависит, буду ли я упомянут в этой статье. Если буду упомянут, то он уже ничем мне помочь не сможет, если же я остановлюсь, то всё произошедшее никак не отразится на моей карьере, на защите диссертации и так далее.

Я ответил директору, что национальное чувство, которое живёт во мне, гораздо сильнее меня самого, что я и сам не ожидал, что оно прорвётся с такой силой, и что я ничего не могу с собой поделать.

- Могу ли я что-либо сделать для вас? – спросил директор в конце разговора.
- Если это в ваших силах, - ответил я, - то хорошо, чтобы в резолюции собрания коллектива института было предложение выдворить меня из страны.

Через несколько дней появилась статья в газете, называлась она «Где земля предков?», и в этой статье меня и Кукуя полили как следует. Но только нас двоих. На следующий день мы с Валерой проснулись знаменитыми. Интересно, что в конце статьи предлагалось выдворить нас из страны с замечательной концовкой: «В нашем общем доме будет чище». Газета была органом областного комитета КПСС, и я думаю, что они действительно были бы рады выдворить нас из страны, но в меня мёртвой хваткой вцепился мой ракетный институт. Наши друзья, подписавшие письмо, но не упомянутые в газете, стали звонить нам и поздравлять. Валера отвечал им, что своими поздравлениями они доведут нас до тюрьмы. И это было правильно, потому что гебешники могли убедиться, что вместо изоляции, вместо страха общения с нами набирает силу радость и даже зависть к возможной нашей высылке в Израиль. Я думаю, что такое всеобщее внимание к нам после статьи и помешало выдворению из страны Валерия Кукуя...

Начались вызовы в КГБ и многочасовые «беседы», продолжавшиеся по 12 часов и больше.

На этих «беседах», в основном, от нас требовали подписать обязательства, что мы не будем заниматься антисоветской деятельностью, и разговор всё время крутился вокруг того, что это такое - антисоветская деятельность. Почему мы должны подписывать какие-то бумаги, если никакой антисоветской деятельностью мы не занимались? Более того, смертные приговоры «самолётчикам» отменили, и именно против этого приговора мы и выступали в своём письме.

Кто-то из нас, уж не помню кто, такие обязательства подписал. Кукуй и я ничего подписывать не стали.


  Юлий Кошаровский, начало 70-х
Потом состоялось собрание на работе. Директор слово своё сдержал, и в резолюции собрания содержалось требование выдворить меня из страны. В конце собрания дали слово и мне. Я что-то пытался рассказать о сионизме...

А вот собрание на работе Кукуя приняло резолюцию о предании его суду. Мы разволновались – это было прекрасным поводом для властей открыть против него уголовное дело.

В газете, надо добавить, было написано, что сами мы не подаём документов на выезд, а только подбиваем на это других. И мы решили, что надо немедленно подать документы на выезд. И мне пришла в голову мысль, которую я и высказал ребятам: «Эта газета – официальный орган обкома партии, и она предлагает нас выдворить из страны. Так, может быть, ОВИР примет от нас документы на выезд на основании официальной позиции партии?»

И десятого марта 1971 года мы пришли в ОВИР. Я зашёл в кабинет инспектора первым, показываю статью: «Мы готовы к выдворению и готовы предоставить вам все необходимые для выезда документы. В таком случае, не примите ли вы статью вместо вызова?» Поверишь, они приняли у нас документы! ОВИР принял документы от всех! Илья Войтовецкий (израильский прозаик и поэт, жил в Беэр-Шеве, з”л – М.Л.) присоединился к нам в последний момент - в один день решился и подал вместе с нами документы.

Увы, документы я подал один, без жены. Жена ехать в Израиль не могла. На самом деле она была готова ехать, но когда перед самой подачей документов в ОВИР мы пришли к её родителям, чтобы получить согласие на отъезд дочери, то мама, сказав, что она благословляет нас, упала в глубокий обморок. На счастье, с нами был в этот момент Боря Эдельман, врач. Он откачал её, а потом сказал: «Ребята, оставьте это. Вы её убьёте». Моя жена была младшей, любимой дочерью и сказала мне, что переступить через это она не сможет. Нам пришлось формально развестись. В ином случае я бы не смог подать документы на выезд.

А через семь дней меня арестовали. Осудили на 15 суток. Был сфальсифицированный суд с какими-то свидетелями, утверждавшими, что я нецензурно выражался в общественном месте. Всё было очень просто – утром меня забрали, куда-то привезли, осудили, отправили в тюрьму, сунули в камеру, служившую карцером для административных заключённых. Туда швыряли всех, кто был без документов, нарушал режим, отказывался от работы и так далее. Половина сидящих там были отпетыми уголовниками. Когда милиционер открыл дверь камеры, оттуда вырвался такой смрад, что я отшатнулся. Заключенных в этой камере не выводили гулять. Камера была переполнена. Нечем было дышать. Величиной она была примерно в 20 квадратных метров, находилось в ней не менее 30 человек. Нары располагались в два этажа. Из-за нехватки мест, лежали на них боком, прижавшись друг к другу. На верхних нарах устроилась «шерсть» - блатные, уже отсидевшие в лагерях. Курили, готовили и пили чифирь – резали майки на полоски, поджигали их и кипятили воду в алюминиевой кружке, а в полученном кипятке заваривали свой чифирь.

Я сразу объявил голодовку, что было абсолютно спонтанным решением. Из камеры меня таскали на допрос по делу Кукуя, угрожали, вообще было много малосимпатичных вещей. У Кукуя были какие-то старые дела, связанные с его диссидентством. При обыске у него нагребли много «компромата» - «Собачье сердце» Булгакова и многое ещё в таком роде. Его арестовали через три дня после меня и посадили в КПЗ.

На допросах я ничего не «вспоминал». Я не знал, что говорили на допросах Кукуй и другие. «Не припоминаю такого», - стало главным моим ответом на почти все вопросы гебешников. Эта линия поведения, как оказалось, наиболее разумная, стала для меня основной во всех последующих разговорах с ними.

Вскоре меня вызвал оперативник и заявил, что мои сокамерники показали, что я веду в камере антисоветскую пропаганду. Показал мне два их заявления с подписями. «Это, - сказал он, - на 70-ю статью тянет, это вам не 15 суток». Случилось это на десятый день голодовки. 70-я статья и на самом деле страшная. Вернулся я в камеру понурый и рассказал о своих неприятностях одному из сокамерников, здоровенному детине в тельняшке, с которым я поделился в первый же день посадки своим тёплым пальто в качестве подстилки и который стал моим другом и защитником. «Матрос» подумал, потом поговорил с несколькими ребятами и затем заявил во всеуслышание: «Братва, тут Михалычу шьют новое дело. Есть пара паскуд среди нас, которые согласились сотрудничать с «мусорами». Поможем?» И все согласились. На самом деле, уголовники были действительно антисоветчиками, агитировать их не надо было, они сами могли быть отличными агитаторами. Я-то как раз вёл себя на их фоне очень осторожно.

Ребята нашли клочок бумаги, карандаш, дали мне: «Пиши! А мы подпишем». Я написал, что обвинения в антисоветской пропаганде, приписываемые мне, абсолютно ложные, что и подтверждают мои сокамерники своими подписями. Подписали 28 человек, сообщив свои адреса и телефоны. Они не боялись. Я спрятал от шмона письмо в носок, и мне стало легче дышать – 28 свидетелей против двух!

- Что с голодовкой?
Юлик: – Я прекратил её на 12-й день после визита начальника КПЗ, который упросил меня снять голодовку, так как я, мол, будоражу всех в его КПЗ, стало невозможно поддерживать там дисциплину. Выглядел он заботливым, сочувствующим, просто «душка». На радостях, что я послушался, он принёс мне много супа, и я, дурак, всё съел и здорово потом мучился. Не знал тогда, как надо выходить из голодовки. А потом этот самый «душка» добавил мне ещё 12 суток за нарушение режима – день заключения за день голодовки.

В один из дней повторного заключения меня навестил Боря Эдельман. Он получил разрешение на выезд в Израиль и заявил, что без свидания со мной никуда не поедет. Семья Бори Эдельмана была одной из семи, которые получили разрешение по «газетному вызову». На свидании в присутствии гебешника я сообщил Боре, что мне пытаются шить новое дело по 70-й, и протянул ему мою «спасительную» бумажку с подписями сокамерников. Однако гебешник перехватил её. Но главное, что Боря, уезжая в Израиль, всё теперь знал о моём положении. Я не остался в одиночестве. У меня полегчало на сердце...

Потом я узнал, что в это время израильское радио сообщило о моей посадке. Я думаю, что Борю пустили ко мне только для того, чтобы он убедился, что я жив и здоров. Понимаешь, ведь я просто пропал без вести. Никто никому ничего не сообщил. Каменный мешок. Даже Валера Кукуй, взятый по более серьёзному для них поводу, грозившему ему не административным арестом, а тюрьмой, получил свидание; все знали, где он и что с ним, а я просто пропал...

Выпустили меня ровно через 27 дней. Я вышел – меня качало, вело во все стороны. Встретившим меня жене и Боре Рабиновичу пришлось поддерживать меня.

А через три дня снова вызов в КГБ. В кабинете было двое гебешников. Прежде всего, мне заявили, что бумага, подписанная сокамерниками, находится у них, - по их словам, «так целее будет», - и когда это будет нужно, они отдадут её мне. «Вы же видите, что дело против вас не открыто», - добавил один из них. Предложили «одуматься», «образумиться» и так далее. Перешли к угрозам... В какой-то момент я, по-видимому, резко побледнел. Один из гебешников вскочил и вскоре прибежал с куском сахара и стаканом воды. Я съел сахар, запил его водой, и вдруг меня страшно вырвало, вырвало прямо на их стол. Я еле приподнялся. Они подхватили меня, отвели к находившейся в кабинете кушетке, уложили. И со мной стали происходить странные вещи: начались судороги, свело пальцы рук и ног, потом я почувствовал, что у меня сводит внутренние органы - свело печень, кишки, грудную клетку, потом лицо; меня всего так скрутило, что я не мог произнести ни слова. Я чувствовал, как судороги подбираются к сердцу, и у него остаётся всё меньше пространства. В какой-то момент я увидел всего себя сверху, скрученного в невообразимой конвульсии; отчётливо помню совершенно белый нос... Я видел всё со стороны, сверху... Видел, как по кабинету бегает перепуганный гебешник и повторяет: «Клянусь, я ничего ему не сделал! Я ничего ему не сделал!» Я не испытывал никакого страха, только ощущение, что от меня ничего не зависит...

- То есть, ты уходил...
Юлик: – Думаю, да, уходил... А в голове промелькнуло: «Вот будет хохма, если я отдам здесь концы... И что они будут делать?»

Потом надо мной склонился человек в белом халате и ввёл в меня огромным шприцем полный стакан какой-то коричневой жидкости сначала в одну руку, потом в другую. Помню, я спросил врача: «А что вы мне вкололи?» Значит, я мог уже говорить! Он мне ответил, что это было успокоительное. Потом меня начала бить дрожь, каждый орган вибрировал со своей собственной частотой. Постепенно я пришёл в себя. Услышал, как врач сказал гебешнику: «Кажется, мы успели вовремя». Притащили носилки, но я заявил, что из этого учреждения меня на носилках не понесут. Встал, но ноги подкосились, меня подхватили под руки и повели – ноги почти не слушались – к машине скорой помощи. Под капельницей меня привезли в больницу, поместили в отгороженное занавесями пространство с кроватью, и надо мной склонилась врачиха этой больницы... Дина, жена Володи Акса, одного из нашей «десятки». Она проверила меня многими приборами, всякими щупами и, наконец, заявила, что я родился в рубашке – никаких необратимых изменений в моём организме она не нашла. Что со мной произошло, точно она объяснить не могла, но, скорей всего, по её словам, я перенёс жесточайший гипертонический криз. «Я не хочу даже говорить тебе, какие могли быть последствия. Тебе необходимо месяца два отдохнуть, отключиться от всего», - таков был её вердикт.

Итак, в 10 утра я пришёл в КГБ и в одиннадцать ночи вышел, но уже из больницы. Дома, конечно, был страшный переполох. Я рассказал о том, что произошло. На следующий день я уехал к старшему брату в Белоруссию, в город Светлогорск. Уехал один. Всю дорогу спал...

Принял меня брат Даниил роскошно. Полный пансион. Я до одурения бродил по лесу, много бегал. Через три недели полностью восстановился и возвратился в Свердловск – начался процесс над Кукуем. Его посадили на три года лагерей по статье 190-1. Сидел он в Новой Ляле. В той самой Новой Ляле, где я появился на свет. Лагерь находился при бумагоделательном заводе, на котором когда-то работал мой отец, и поставлял заводу бесплатных рабочих. Я знал директора этого завода, но поговорить с ним о Валере не решился. Да и вряд ли директор мог хоть в какой-то степени контролировать заключённых.

Мы продолжали вести довольно активную жизнь, отказную уже, так как я и некоторые другие ребята получили к этому времени официальный отказ в выезде в Израиль. Писали письма, заявления. С работы меня выгнали с «волчьим билетом» - «уволен по недоверию общественных организаций». С такой формулировкой нечего было и думать об устройстве на инженерную работу. Работали с Илюшей Войтовецким грузчиками...

КГБ меня в покое не оставлял. Несколько раз задерживали, приводили с милицией на «беседы». И однажды один из гебешников сказал мне: «Вы понимаете, Юлий Михайлович, мы бы и рады вас выкинуть из страны, вы нам тут совершенно не нужны, но ваш институт не даёт нам этого сделать. Стеной стоит, и мы ничего не можем с этим поделать. Вы будете в отказе многие годы. И вы не оставляете нам иной альтернативы, кроме как посадить вас, и надолго. Это наше последнее предупреждение. Больше мы с вами разговаривать не будем. Следующая беседа с вами будет проводиться уже следователем».

Понимаешь, от долгого общения с КГБ у меня выработалось совершенно звериное чувство опасности. Я прекрасно чувствовал, когда опасность мнимая, когда настоящая. И я понял, что этот разговор был серьёзным, понял, что нахожусь на пороге тюрьмы. Это был конец 1971 года.

Я поговорил с ребятами, и мне посоветовали уехать из Свердловска: было очевидно, что в этом режимном городе меня посадят. И если я не хочу, чтобы мне свернули шею до приезда в Израиль, необходимо отсюда уехать, как уехал в своё время из Свердловска в Вильнюс ещё в шестидесятые годы Эйтан Финкельштейн, положивший начало сионистской деятельности в Свердловске. Но куда уезжать? Конечно, в Прибалтику или Грузию. В Грузии, говорят, за взятку можно уехать...

Мама просто умоляла меня уехать. Не возражала против отъезда и жена – она видела, куда это всё катится.

И поехал я в Грузию, к каким-то дальним родственникам. Путь лежал через Москву. В Москве я заочно знал три фамилии: Слепак, Польский, Престин. Мне очень хотелось познакомиться с ними, и я решил на несколько дней остановиться в Москве.

Пришёл сначала к Виктору Польскому. Он встретил меня очень по-деловому, как настоящий лидер, и тут же дал задание: «Поедешь в Грузию через Киев. Перед отъездом заскочи ко мне, у меня будут для тебя поручения в Киеве». Хорошо. Пришёл к Володе Слепаку. У него куча людей. Наконец, дошла очередь до меня.

- Какая Грузия? – загудел Слепак. - Будешь там белой вороной. Может случиться, что из Грузии в Израиль тебе ещё труднее будет уехать, чем из Свердловска. А в Москве таких, как ты, пруд пруди. Вместе быстрее прорвёмся. Оставайся в Москве!

- Но я слышал, что из Грузии можно уехать за взятку.
- Только не таким режимникам, как ты.
- Но как я устроюсь здесь?! Как пропишусь?
- Ты не уважаешь наше движение! Заходи сегодня вечером!

Пришёл вечером – у Володи уже был вариант моего устройства в Москве:
– Есть девушка, согласная на фиктивный брак. Завтра я тебя с ней познакомлю, и если она тебя не «забракует», считай, что ты уже москвич.

Какой же он щедрый, душевный человек, Володя Слепак! Я приехал из Сибири в такой огромный город, как Москва. Кто я такой? Что я такое? Ведь отказная жизнь в Москве была очень сложной, строилась на доверии. А может, меня заслали?

Приехал я в Москву с одним портфелем. Деньги, правда, были – заработал, трудясь грузчиком, кроме того, получил три сертификатных перевода, каждый по 150 сертификатов. Это были тогда огромные деньги. Мне хватило их на целый год жизни в Москве. У меня была «милая» беседа по поводу этих переводов в КГБ Свердловска.

- Вот, - сказал мне гебешник, доставая три уведомления о переводе мне сертификатов, - вам ваши сионистские хозяева деньги за вашу работу прислали. Вы, конечно, откажетесь от них?
- Если это дело незаконное, - ответил я, - то зачем же вы меня спрашиваете? Отправьте обратно и напишите, что это незаконно. Но если это законно, то неужели вы думаете, что я оскорблю людей, отказавшись от их поддержки? Этого не будет!

Так что я был относительно богат.
И Володя познакомил меня с замечательной женщиной, Норой Корнблюм, симпатичной, интеллектуальной, активной. И она меня не «забраковала». Сказала только, что я твёрдо должен помнить, что брак этот фиктивный и что жилплощадь мне предоставить она не может. А я уже, как говорил тебе, к этому времени был разведён, так что никаких препятствий моему новому «браку» не было. Свидетелями в загсе были Слепак и Польский – больше никого я в Москве не знал.

Жена, когда я приехал в Свердловск и рассказал ей обо всём, расстроилась, хотя я всего-навсего фиктивно развёлся и фиктивно женился!

Так через месяц после моего визита к Слепаку я стал москвичом, и началась моя московская эпопея...

(Продолжение следует)
Количество обращений к статье - 1466
Вернуться на главную    Распечатать
Комментарии (0)

Добавьте Ваш комментарий *:

Ваше имя: 
Текст Вашего комментария:
Введите код проверки
от спама
 
Загрузить другую картинку





© 2005-2019, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com