Logo
8-18 марта 2019



Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!
Сегодня в мире
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19












RedTram – новостная поисковая система

Времена и имена
Юлий Кошаровский
Марк Львовский, Петах-Тиква

(Продолжение. Начало в «МЗ», № 507-509)

Первые два дня после возвращения из Свердловска я ночевал на вокзале – после месяца пребывания на деревянных нарах в тюрьме я в горизонтальном и сидячем положении, независимо от прочих условий, засыпал совершенно спокойно. Володя Слепак меня спрашивал, что у меня с жильём, но мне неудобно было нагружать его ещё и этой проблемой, и я отвечал, что всё в порядке. Потом меня взял к себе Валера Корнблит – я неделю спал на топчане в его кухне. Потом Валера нашёл парня, который получил ключи от кооперативной квартиры, но не собирался пока туда переезжать. В этой совершенно пустой квартире я провёл, кажется, три месяца. Пальто на пол – и всё. У меня не было даже чайника. Потом Нора нашла мне квартиру, в которой я прожил около года.

Весь первый год прошёл в освоении «отказной» Москвы. Появилась масса новых знакомых (в общительности Юлия Кошаровского можете не сомневаться), чуть ли не каждый вечер проводы счастливчиков, получивших разрешение на выезд, днём – встречи, разговоры, письма... Бесконечная тусовочная жизнь.

Потом я жил у Бори Цытлёнка, потом 8 месяцев у Надежды Марковны Улановской. Эта удивительная женщина была одним из лучших преподавателей английского языка – она преподавала только выпускникам Института иностранных языков. Она была блестящим преподавателем, равного ей я не встречал в своей жизни. Начинающим изучать английский язык она в помощи, как правило, отказывала. Но я нашел к ней подход, и она смягчилась. Я сказал ей, что хотел бы заниматься по определённой системе. Она согласилась.

Она показывала мне вещи, о которых я не догадался бы даже спросить. У неё я учился не только языку, но и искусству преподавать его. Она чувствовала язык, дышала им.

Я обкатывал те методики, которые усвоил при изучении немецкого языка. Всё необходимое я записывал на магнитофон, причём специальным образом, по определённой системе, и включал записи перед сном и утром.

Я «сделал» язык за три месяца. Она заявила, что больше ей нечего мне дать, что дальше я должен двигаться уже сам.

У неё был самый настоящий салон, собиралась диссидентская элита – я встречал у неё Галича, артистов Большого театра; многие из её гостей когда-то сидели. Другой мир... Но тусоваться мне довольно быстро надоело, и я начал серьёзно заниматься ивритом.

- Как подвигались отказные дела?


Юлик:
– По уровню преследования московская жизнь, по сравнению со свердловской, поначалу казалась курортом. Никто особенно не прятался, собирались в открытую. В Свердловске мы чаще собирались по ночам. Поначалу я не особенно старался быть заметным. Звали – приходил. Но назойливым никогда не был. Тем не менее, я довольно быстро втянулся в московскую отказную жизнь. Дважды схлопотал по 15 суток – взяли с голодной забастовки на телеграфе, из приёмной Верховного Совета СССР, участвовал в демонстрации у ливанского посольства. Однажды меня побили чекисты в лесу. Но я, честно тебе скажу, на рожон не лез, я уже прошел эти «колёса».

Документы на выезд в московский ОВИР я подал без проблем. Все мои свердловские родные хотели моего отъезда – и мама, и жена, и тёща. Вызов я получил на Нору и на себя. Но получила разрешение только Нора, - мне отказали по режимным соображениям, - и для того, чтобы она могла уехать, нам пришлось «развестись». Она уехала в конце 1973 года. Квартира после её отъезда - я, в результате «женитьбы», был в ней прописан - осталась мне. Однако я не препятствовал никаким попыткам размена этой квартиры, предпринятыми оставшимися в Москве её родителями. Правда, у них ничего не получилось.

Я не раз навещал свою первую жену в Свердловске. Она продолжала работать в ракетном институте, в общем, картина складывалась безнадёжная, и в 1976 году я женился уже по-настоящему на моей и сегодняшней жене Инне. Мы вместе уже тридцать с лишним лет... У неё есть сын от первого брака. Её первый муж был учёным, кандидатом наук, математиком. Инна тоже математик, работала в лаборатории академика Колмогорова. У нас с ней двое сыновей – Элик и Мотя.

Инна и Юлик Кошаровские с американскими гостями

Отказные дела... Для меня очень существенным было приглашение на научные семинары, которыми руководил профессор Александр Яковлевич Лернер. Я даже сделал на одном из семинаров доклад. Дом профессора Лернера был местом весьма престижным, просто так, с улицы попасть в него было невозможно. Это была новая для меня среда с новой системой отношений – учёные, важные и умные люди, у каждого своё эго. Я впервые оказался в обществе таких людей, как член-корреспондент Академии наук Вениамин Левич, профессор Давид Азбель и многие, многие другие. В Свердловске не имело значения, кто кандидат, кто доктор, а кто просто инженер. Здесь это имело значение очень большое.

Вначале я больше тянулся к «культурникам» - отказникам, провозглашавшим целью своей деятельности сионистское просвещение евреев, включавшее изучение иврита и историю Израиля, что было мне очень близко, хотя такие «политики» - отказники, провозгласившие целью своей деятельности только отъезд при помощи политических санкций, - как А. Я. Лернер вызывали у меня огромное уважение и своими взглядами, и своим поведением. Когда началась эта грустная история с расколом в нашем движении в связи с походами «политика» Саши Лунца в КГБ, (что представлялось с моральной точки зрения делом малоприятным), мне внутренне было трудно отойти от «политиков» Слепака и Лернера, одобрявшими эти «походы» Саши Лунца. Мне представлялось, что хождение Лунца в КГБ, ни в коем случае не стоило раскола в нашем движении. Вместо того, чтобы обсуждать, как нам добиться общей цели – отъезда, мы занимались обсуждением, кто и как сделал, кто куда пошёл и кто что сказал.

- Как я понимаю, ты не слишком участвовал в этих «разборках»?

Юлик:
- Совсем «не слишком». Была масса других, куда более важных вещей. Например, отношение к «нешире» - выезду советских евреев по израильской визе в США, Канаду, куда угодно, но только не в Израиль. Я, например, просто физически страдал от этого. Создали государство для евреев, и как можно было евреям пройти него?! Сейчас я гораздо спокойнее к этому отношусь. На Западе, в свободном мире, такой проблемы в политическом плане не существует. Идешь и покупаешь билет куда хочешь, где тебя принимают. На Западе проблема «неширы» скорее нравственная, зависящая от воспитания и образования. А в Союзе это была проблема политическая, угрожавшая самому существованию алии. Мы писали по этому поводу письма. К этому времени я и сам уже стал писать письма и собирать под ними подписи. Помню, что Виктор Польский был активно против «неширы», а вот Володя Престин был в этом отношении гораздо спокойнее.

«Культурник» Польский был главным координатором в отношениях с НАТИВом. Вообще у «культурников» отношения с НАТИВом были более высокого уровня, чем у «политиков». «Политики» были более ориентированы на самодеятельные западные организации, вставшие на защиту советских евреев. Это были организации, не признававшие истеблишмент, не признававшие осторожную деятельность НАТИВа и израильского правительства. Можно высказать много критики в адрес НАТИВа, но, по большому счёту, он проводил продуманную, прагматичную политику. Его стратегия была верной. Просто многие отказники в СССР хотели громко заявлять о своих правах, громко высказывать свои требования, рисковали свободой, готовы были на большие жертвы. Им казалось, что Израиль проявляет малодушие, в то время как, на мой взгляд, он демонстрировал мудрый подход к этой невероятно сложной проблеме. Дело было в том, что в тех условиях антисионизма и антиизраилизма, которые с необыкновенной лёгкостью переходили в антисемитизм, любая просьба, любое требование, любой демарш, исходящие из Израиля, вызывали обратную реакцию Советов. Всё, что можно было сделать во вред Израилю, они делали и так, и подкидывать им лишний, в любом случае раздражающий их повод не следовало. Причины ненависти Советов к Израилю были очень просты: во-первых - полный провал в Шестидневной войне, который во всём мире воспринимался, как провал всего социалистического лагеря, в то время как провал американцев во Вьетнаме воспринимался только как провал Америки; таким образом, получалось, что американцы, проиграв во Вьетнаме, взяли реванш у Советов с помощью Израиля. И, во-вторых, Советы сознавали, что своей борьбой за выезд евреи дестабилизировали ситуацию внутри страны. И эти два важнейших фактора создали ситуацию, при которой любое требование Израиля было бы встречено с точностью до наоборот. Поэтому свою борьбу за нас Израиль вёл через западное еврейство, через западное общественное мнение и западных политиков. НАТИВ не без успеха стремился аккумулировать вокруг борьбы за советских евреев объединённую мощь Запада. В то время это хорошо соответствовало политике «холодной войны», и поэтому борьба за советских евреев была чрезвычайно выгодна Западу, поскольку она наглядно делегитимировала претензии Советов на роль нравственного эталона. Запад был за нас, потому что мы, отказники, являлись явным, вопиющим свидетельством провала советской национальной политики и нарушали все догмы советской пропаганды. Политика Израиля в этом смысле выстраивалось убедительно. Понимаешь, Израиль пытался организовать борьбу за нас с помощью мобилизации сил, равных Советам по военной мощи и много превосходивших их по мощи экономической, сил, которым и самим эта борьба была чрезвычайно выгодна.

Удивительно, даже мне не хотелось прерывать Юлика. У него был редчайший дар - говорить много, но умно. Много - это легко сказано. Я не раз, будучи в «отказе», слушал Юлика - если он начинал говорить, его надо было останавливать. Сам он этого делать не умел. Но, чёрт возьми, в его речи почти не было пустых слов! Возьмите предыдущий монолог. Кто только не обрушивался на осторожную политику Израиля в отношении отказников. Израиль объявляли и трусом, и недоумком, а то и вообще не желающим приезда советских евреев. А теперь перечтите сказанное Юликом. Какое многословное, но точное, убедительное, исчерпывающее, противоречащее общепринятому объяснение тогдашней политики Израиля!

- Когда ты так здорово успел выучить иврит?

Юлик: – Около двух месяцев я занимался ивритом у Алеши Левина, потом около года у Миши Гольдблата. Потом начал преподавать сам. Прочитал кучу книг по методикам изучения иностранных языков, многие из них были на английском языке. И постепенно у меня сложилась своя система преподавания. Я объявлял своим ученикам: «Ребята, забудьте о том, как вы учили иностранный язык в школе. Вы должны снова стать детьми. Мы будем играть, постоянно меняя ролевые маски – вот сейчас ты пассажир, а через несколько минут – водитель; ты сейчас футболист, а через несколько минут – тренер, и так далее. Вы должны будете всё это сыграть, употребляя мимику, жесты, сыграть с максимальной экспрессией. Как артист на сцене. Это было нужно, чтобы задействовать максимальное количество систем памяти.

И я заставлял людей двигаться, играть, думать, жить ситуативно. Понимаешь, слово само по себе ничего не значит, всё определяет ситуация, можно знать язык и не знать, что сказать, когда попадаешь в незнакомую ситуацию. Когда человек проявляет ситуационную активность, употребляя не отдельные слова, а словосочетания, тогда он быстро активизирует свой разговорный язык, свой словарный запас. Он «схватывает» язык, как ребёнок. Кроме того, необходимо сочетать все виды языковой работы. С одним видом человек быстро устаёт. Очень важно включение эмоций. У меня на уроке внешне был как бы балаган. Но это был продуманный балаган. Важно было, чтобы все в нём активно участвовали. И полное раскрепощение, полное отсутствие самокритики, только игра. И, конечно, песни, постановки, активное обсуждение актуальных событий и прочее.

Об одном из таких уроков рассказала Лена Штерн: «Было время, - оно продолжалось месяца три, - когда мы вместе с Юрой учили иврит у Юлика Кошаровского. Юра катастрофически обгонял группу. Хорошо помню, как однажды Юлик задал нам домашнее задание: приготовить нелепый рассказ о нашем полёте в Израиль. Абракадабра, которую сочинил Юра, была чудовищной: он летел на самолёте вместе с Лениным, и когда «вождь и учитель» узнал, что самолёт летит в Израиль, а не в село Шушенское, он выбросился из окна с криком: «Сионизм не пройдёт!» Но, чёрт возьми, это было на смачном иврите! Мы хохотали до слёз... А Юлик потирал руки от удовольствия».

Я был популярным преподавателем. У меня было единовременно около 50 учеников. Многие мои ученики становились преподавателями иврита.

- Это ты довёл Юлика Эдельштейна до такого уровня языка?


Юлик: – Нет. Юлик, прежде всего, потомственный лингвист. Задолго до иврита он хорошо знал английский язык. А люди, уже усвоившие один иностранный язык, находятся на совсем другом уровне, это другая категория людей. Я не знаю, насколько ему помогло участие в семинаре учителей иврита, который я организовал, которым долгое время руководил и на котором разговаривали мы только на иврите, но его уровень языка – это его собственная заслуга. Я думаю, его иврит богаче моего. Я всё же технарь, а не гуманитарий, хотя сорок лет сионизма наложили на меня свой гуманитарный отпечаток. В книгах, которые я сейчас пишу, для меня важнее всего аналитика – что из чего и как. Когда же речь идёт о блеске языка, об игре слов, моему сердцу это мало что говорит.

- Я понял, что в отказной среде ты нашёл свою нишу – преподавание и распространение иврита.

Юлик: – Именно так, хотя это совершенно не исключало участия во всех элементах борьбы – от писания писем и постоянных встреч с иностранцами на самом высшем уровне до участия в демонстрациях.

Но одним из главных моих дел была организация в 1976 году семинара учителей иврита. Этот семинар сыграл большую роль. На него стало приходить много учителей, его часто посещали иностранцы. Но и просто ученики были, конечно. Потом я стал помогать учителям из других городов, организовывал междугородние семинары учителей, посылал учителей в другие города. Причина была не только в том, что этим резко расширялась география иврита, но и в том, что в Москве уже трудно было найти учеников для всех преподавателей. А потом появился Саша Холмянский, который предложил поставить это дело как широкий проект. И мы начали систематическую работу в этом направлении. Постепенно мы «скинули» всю эту немалую работу на него, и он целиком стал заниматься городами, а я продолжал руководить семинаром. В 1980 году началось сильное давление на учителей иврита. Как раз в этом году я планировал провести семинар учителей иврита, представляющих девять городов, в Коктебеле. Поверишь, мы захватили весь Коктебель.

По утрам я любил бегать, поддерживал себя в форме. В Коктебеле я не изменил этому правилу. Как правило, бегал не один, но один раз по каким-то обстоятельствам оказался всё-таки один. Бегу и вижу, что навстречу мне двигается как бы пьяный гражданин, и когда я пробегал мимо него, он качнулся в мою сторону, и у него из руки выпала бутылка водки. Он начал орать на меня, и тут же из кустов «выскочило случайно оказавшееся там пианино» - милиционеры, взяли меня, и меня посадили 15 суток. А «пьяный», как по мановению волшебной палочки, исчез.

Это была неприятная посадка, потому что внутри камеры меня несколько раз пытались спровоцировать на драку. Меня там могли страшно измолотить... Сидел я в КПЗ города Судак, ребята приносили мне еду.

- Юлик, а что это за работа была у тебя в Центральном детском театре?

Юлик: – Ещё какая была работа! В 1980 году, когда Советы вошли в Афганистан, «железный занавес» со скрежетом опустился вновь. Советам стало безразлично, что о них будут говорить, потому что тот уровень критики, который выплеснулся на них из-за вторжения в Афганистан, перешибал любую другую критику. Противостояние Запада с Советами стало намного более острым, и что значило на этом фоне преследование не самого любимого в стране национального меньшинства? И в это время власти, чтобы хоть как-то рассосать отказ, стали намекать, что отказники могут возвращаться на работу по специальности. Меня в это время гебешники стали активно выжимать из руководства семинаром учителей и из преподавания иврита вообще. Дошло до того, что физически стало невозможно преподавать – меня задерживали иногда по несколько раз в неделю. Я стал потихоньку отходить от преподавания, появилось время, и однажды подошёл ко мне один из приятелей, мой ученик, и сказал, что руководительница Центрального детского театра Наталья Сац ищет человека, способного запустить в театре систему автономного кабельного телевидения. Им было важно следить за спектаклями, за репетициями. При этом, можно было и заснять, а потом разбирать спектакли и репетиции. Они закупили в разных странах, видимо, выбирая, где дешевле, оборудование, и искали специалиста. Приняли меня дружелюбно, и я начал работать.

Для проверки мне предложили переделать советские телевизоры под мониторы для западноевропейской системы телевидения. Я переделал – до этого мы с Иосифом Бегуном окончили курсы телевизионных мастеров. Иосиф страсть как любил учиться!

- И как только он успевал между тюрьмами?

Юлик:
– Представь себе, успевал! Время в отказе можно было найти. Я, например, работал дворником в детском саду. Полчаса работы в день, и всё – лишь бы было чисто. Я даже собрал себе цветной телевизор! Так вот, я за несколько дней переделал советские телевизоры, и они стали принимать передачи импортных телекамер, правда, в чёрно-белом варианте. Помнишь, были такие переносные телевизоры «Юность»? В театре это оценили, а работа, на самом деле, была несложной. Скоро всё заработало. В мою задачу теперь входило расширение системы и обеспечение надёжности её работы. Потом они купили мощный экран, и мы установили его в фойе. Театр очень гордился этой системой. Ко мне относились хорошо, вот только когда приходило высокое начальство, мне предлагали быть свободным. Наталия Сац всё обо мне знала. Я бывал у неё дома, настраивал ей телевизор. Работал я в её театре семь лет, почти до самого отъезда.

- За тунеядство тебя хватали?

Юлик: – Как и всех. После каждых пятнадцати суток, после задержаний, даже после длительного допроса, когда ты не мог из-за этого появиться на работе, выгоняли с работы. Через несколько дней после этого появлялся милиционер с требованием в течение двух недель устроиться на работу... Известный заколдованный круг. Но это было до устройства в театр. После этого у меня был относительно свободный режим и, кроме того, на 15 суток я больше не залетал.

Но вернемся в семидесятые. Помню, в 1974 году у Володи Престина появились перфокарты, в которые он вносил данные по отказам. Он собирал их у отказников, иногда гебешники на допросах или на «беседах» сами называли число лет, которые надо было высидеть тому или иному отказнику. Интерполируя собранные данные, Володя пришёл к выводу, что сидеть нам предстояло много-много лет...

После возвращения в Москву из Коктебеля выдавливание нас и, в частности, меня из системы преподавания иврита продолжалось с ещё большей силой. Началась очень тяжёлая полоса - меня часто задерживали по дороге на урок; гебешники стали приходить на уроки, переписывали фамилии учеников, забирали учебники. Ученикам, которые были студентами ВУЗов, стали угрожать исключением из институтов. И я понял, что надо передавать свои группы другим, менее «засвеченным» учителям. На самом деле «доставали» они тех учителей, которых подозревали в организации преподавания в других городах, а меня ещё и за семинар учителей иврита. После двух лет борьбы мне пришлось передать этот семинар Юлику Эдельштейну и Льву Городецкому. Но в любом случае на мне уже замыкалось много других дел и связей – с Израилем и другими странами. Многие из этих дел не предполагали огласки, другие были почти открытыми. Наша печатная продукция - учебные пособия по ивриту - шла чемоданами: Володя Мушинский организовал целую подпольную типографию, он начал работать ещё с Володей Престиным, а при мне дело многократно разрослось. Это было действительно большое дело со сложным материальным и техническим обеспечением. Выпускали книги, брошюры, методики по современному преподаванию иврита... Преподавание в городах было по-настоящему большим сионистским проектом. Ударили по нему в 1984 году – арест и посадка Юлика Эдельштейна и Саши Холмянского в Москве, Яши Левина и Марка Непомнящего в Одессе, Иосифа Бернштейна в Киеве, Лёни Вольвовского в Горьком, Роальда Зеличенка в Ленинграде и так далее. Каждую неделю что-то случалось – то забирали преподавателей и некоторых из них сажали, то конфисковывали литературу, а в лучшем случае, просто мешали преподавать.

- Почему тебя не тронули? Ты же стоял во главе всего этого.

Юлик: – Я стоял во главе разных вещей, но от активного преподавания отошел в 1982 году, то есть меня из него просто выдавили. Различные направления деятельности были построены весьма автономно. Во всяком случае, общего процесса у них явно не получилось. Почему меня не арестовали? Ну и вопросики задаёшь ты, добрая душа Марик... Начнем с того, что в значительной степени это «русская рулетка». Могли и арестовать. Много раз был на грани. Но еще в Свердловске я, опробовав советский карцер, понял, что это скверная штука, и совсем туда не стремился. Свердловский прессинг выработал у меня какое-то звериное чутье на опасность. Я чувствовал, когда они блефуют, а когда готовы переходить к реальным действиям. И я, как пел Высоцкий, «тормозил на скользких поворотах». Я несколько раз «тормозил»: когда перебрался из Свердловска в Москву, когда передал семинар учителей другим, когда перестал, пусть на время, преподавать иврит. Передав семинар, я сохранил его на некоторое время, точнее, в случае с Юликом Эдельштейнам – на два с половиной года. А Лёва Городецкий продолжал вести семинар без перерыва. В противном случае с моим арестом семинар бы просто разогнали.

Я отошёл. Вы давите – я отошёл. Но при этом было много других дел. На мне уже сходились и учительские дела, и связи с иностранцами, и связи с НАТИВом, и подготовка отчётов о положении евреев в СССР, и многое другое. И тогда я решил, что необходимо создать некий координационный орган, который смог бы контролировать ситуацию в большинстве наших дел, и мы сотворили «Машку» - от слова משקה (ивр. напиток). Такое название было вызвано тем, что каждое наше собрание обставлялось как день рождения или какое-либо другое, связанное с выпивкой, событие, то есть всегда была правдоподобная легенда, оправдывающая наше собрание. Камуфляж... Не забывай, какие были времена. В первый состав «Машки» вошли: Алик Иоффе от научного сообщества, Витя Фульмахт от самиздатовского сообщества, Юлик Эдельштейн и Лёва Городецкий от руководства семинара учителей, Мика Членов как представитель интеллектуальной элиты – он не собирался уезжать, но всегда был с нами, - Володя Кислик и Анатолий Хазанов тоже, как представители научных семинаров. И эта «Машка» просуществовала до 1991 года!

Собирались мы раз в неделю, каждый раз в другом, «тайном» месте. Чем мы занимались? Время было трудное. Начались аресты – надо было реагировать. Поступала денежная помощь – надо было её распределять. Вообще помогать людям, попавшим в беду. Организация семинаров. Продолжение борьбы за выезд, работа с иностранцами, с Израилем. Работа в городах – очень много людей оттуда приезжало в Москву за помощью и поддержкой. Ты можешь себе представить, сколько действительных, а не мнимых проблем было в алие?

- Александр Яковлевич Лернер не участвовал в «Машке»?


Юлик: – Он не мог. После процесса над Толей Щаранским его обложили. Он как бы сжёг свой ресурс. Ему и семинар в 1979 году закрыли. Знаешь, его я вспоминаю с особой теплотой. В эти трудные годы, когда приходилось принимать непростые решения, и я не всегда знал, как поступить, я приходил к нему и всегда находил в нем внимательного собеседника и мудрого советчика. Он ставил на стол горшочек с едой, и мы часами разговаривали. И каждый раз, когда я уходил от него, моя голова была светлее. Таким образом, он всегда был с нами. Всегда можно было поговорить и с Володей Престиным.

А. Я. Лернер и Юлий Кошаровский во время встречи с Эдвардом Кеннеди.
На заднем плане - Владимир Престин


Не всё, конечно, но некая центральная струя нашего движения действительно сконцентрировалась в «Машке». И не прекращались встречи с иностранцами. Количество их после начала перестройки возросло неимоверно. Не мы уже искали встречи с любым приехавшим иностранцем, а они искали нас. В 1986 году приехал во главе делегации нескольких конгрессменов Эдвард Кеннеди, и встреча с ним состоялась на квартире у Александра Яковлевича Лернера.

Случилось, что и мне довелось побывать на той действительно знаменательной встрече. Об этом я в своё время написал шуточный рассказ. Надеюсь, Юлик, вполне обладающий чувством юмора, не обидится на меня за эту вставку...

Великий учёный Отказник - естественно, профессор А. Я. Лернер; нетрудно догадаться, кто Великий Говорящий Отказник...


(Продолжение следует)
Количество обращений к статье - 1614
Вернуться на главную    Распечатать
Комментарии (1)
Абрам , Иерусалим | 10.10.2015 11:18
Браво, Марк! Личность Юлика - потрясающей глубины, но и рассказать о ней столь интересно очень непросто. Респект.

Добавьте Ваш комментарий *:

Ваше имя: 
Текст Вашего комментария:
Введите код проверки
от спама
 
Загрузить другую картинку

* - Комментарий будет виден после проверки модератором.



© 2005-2019, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com