Logo
8-18 марта 2019



Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!
Сегодня в мире
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19












RedTram – новостная поисковая система

Взгляд
Заглянуть в бездну
Марина Медведева-Хазанова, Бостон


Светлана Алексиевич.
Фото: Юрий Лепский/rg.ru
Чтобы по-настоящему пожалеть, надо не отказаться от жестокого знания, а разделить его, взять часть и на свою душу. (Светлана Алексиевич)

Где-то в начале двухтысячных перед отъездом из Москвы подруга вручила мне книгу со словами: «Только не читай на ночь». Я не успела толком расспросить её, лишь взглянула на обложку: «Чернобыльская молитва. Хроника будущего», Светлана Алексиевич.

В Америке закрутилась, читала что-то другое, а небольшая книжка в красно-коричневом переплёте всё лежала в стопке непрочитанного. И вот перед Новым годом в один из спокойных вечеров, когда уже горели елочные огоньки, уселась под лампой. Но уюта и предновогоднего настроения не вышло, да и не могло выйти. Была ночь ужаса, слёз, удивления, восхищения. Всё вместе. Много дней после этого не могла прикоснуться к книге, не могла ни с кем говорить о ней, но и не могла не думать. Прошло два месяца. Я снова перечитала её. Мои эмоции хотя уже не были столь бурными, оставались, тем не менее, такими же сильными.

Конечно, я много слышала и читала о страшной катастрофе в Чернобыле, но при этом воспринимала многое несколько умозрительно и отстраненно. Ведь я никогда не была в тех местах и уже давно жила в Америке, но когда читала книгу С. Алексиевич, что-то произошло. Эта пятидесятилетняя женщина написала грандиозную ораторию для хора и оркестра, где сама стала солистом, окунувшись с головой в мир чернобыльцев.

С первых строчек в главе «Историческая справка» за как будто беспристрастным голосом автора слышна пронзительная боль: «Фашисты уничтожили на белорусской земле 619 деревень вместе с их жителями. После Чернобыля страна потеряла 485 деревень и посёлков…В войну погиб каждый четвёртый белорус, сегодня каждый пятый живёт на зараженной территории».

В середине книги в интервью автора с самим собой Светлана объясняет: «Эта книга не о Чернобыле, а о мире Чернобыля…Меня интересовало не само событие, а ощущения, чувства людей, прикоснувшихся к неведомому, к тайне…Что же человек там узнал, угадал, открыл в самом себе?..Белорусы - чернобыльский народ. Чернобыль стал нашим домом, нашей национальной судьбой. Я не могла не написать эту книгу…».

Автор три года ездила, расспрашивала. Книга - серия интервью с учёными, солдатами, переселенцами, ликвидаторами, самосёлами (людьми, вернувшимися в свои деревни без разрешения). Среди её героев - молодые, старые, дети. Она разговаривала с жёнами, потерявшими мужей, с матерями, у которых дети стали инвалидами, с молодыми людьми, которые стали инвалидами сами. Книга эта - о безмерном страдании и невероятной любви, о благородстве и подлости, о величии и низости человеческой.

Книга Алексиевич - это множество монологов, иногда переходящих в крик, иногда сменяющихся целым хором. Как в греческой трагедии, автор не спорит, не задаёт вопросов, она чувствует: если люди решились говорить через много лет после трагедии, их нельзя перебивать, их можно только слушать. Время от времени рассказчики сами перебивают себя , и мы слышим их рефрен: «Это нельзя рассказать. Это нельзя написать».

Почти сразу передо мною раскрылась бездна . Её не перепрыгнуть, не обойти. В неё нужно заглянуть. Первый монолог двадцатитрёхлетней Людмилы Игнатенко, жены погибшего пожарника из Припяти. Её муж был в первой команде пожарных, выехавшей немедленно ночью на станцию. Уехали они в обычной одежде, времени на сборы и раздумья не было. Вечером следующего дня вся команда была в больнице. Через день самолётом отправлена в Москву. Дальше рассказ о двухнедельных страданиях и смерти всех членов команды. «Клиника лучевой болезни - четырнадцать суток.. За четырнадцать суток человек умирает…».

И всё-таки этот монолог о другом: о любви, которой вроде бы не бывает, о самопожертвовании, которое воспринимается этой молодой женщиной как данность. Поженились они недавно и всегда ходили держась за руки. Теперь там, в Москве, всяческими правдами и неправдами она оставалась возле мужа, держала его за руку и повторяла: «Я тебя люблю». Людмила скрыла от врачей, что беременна, пробиралась к мужу даже в барокамеру и оставалась с ним на всю ночь: «Я ещё не знала, как я его любила. Он…только он ...». Но мужу становилось всё хуже и хуже. Врачи и медсёстры пытались убедить Людмилу: «Ты молодая. Что ты надумала? Это уже не человек, а реактор. Сгорите вместе». Потом отступились. Поняли: не остановить.

После смерти - тайные похороны в запаянном, цинковом гробу под бетонными плитами на московском кладбище. Через два месяца Людмила родила девочку, которая прожила на свете четыре часа. Её похоронили там же, где мужа. Потом у Людмилы был инсульт. Теперь живёт в Киеве. Родила мальчика, потому что поняла, что без ребёнка дальше не выдержит. Но замуж не вышла. «Дома может быть только Вася». Работает кондитером: «Леплю торт, а слёзы катятся…». Но девочек, с которыми работает, просила не жалеть её: «Будете жалеть – уйду». И в самом конце: «О смерти люди не хотят слушать. Но я вам рассказала о любви. Как я любила...». Оказывается, есть в наше время Джульетты и есть «повести печальнее на свете, чем повесть о Ромео и Джульетте ».

Зинаида Евдокимовна Коваленко - самосёл. Когда выселяли всю деревню, осталась. Во время эвакуации в её дверь постучали солдаты, она их встретила словами: «Силой будете мне руки и ноги связывать?» Молоденькие мальчики отступили, и вот семь лет Зинаида Евдокимовна живёт в деревне одна. «Иногда печаль переедает сердце», иногда, если «скучно станет – поплачу». Хлеб ей привозят милиционеры, когда едут проверять деревню. Недавно даже привезли батарейки к приёмнику. Мародёров она не боится: «Так чем они у меня разживутся? Что возьмут? Душу? У меня только душа».

Вместе с ней живёт кот Васька. Её прежний Васька пропал, и пошла Зинаида Евдокимовна по деревне, звала живую душу. На третий день под магазином нашла другого Ваську. Теперь зимуют вместе. Всё происшедшее для З.Е. - ещё одна война. Ту, прошедшую, помнит очень хорошо. И теперь ей есть с чем сравнивать.

Разговаривать Зинаида Евдокимовна ходит на кладбище. Там у неё могилы матери, дочери, умершей в войну от тифа, и мужа: «Поговорить можно и с живыми, и с мёртвыми. Мне никакой разницы. Я и тех, и других слышу». Последнее желание З.Е. - умереть в своём доме: «В городе у меня есть и дочки, и сыны. А я отсюда никуда не хочу…Наши женщины, которые поехали в город, все плачут. То невестка обижает, то дочка… Сначала я людей ждала, думала, все вернутся... А теперь смерти жду... Кончен бал - и скрипки в торбу».

Есть в повести и другие самосёлы. Навидались они в жизни всякого: «Перед самой войной людей хватали…У нас троих мужчин прямо с поля забрали, и до сих пор они не вернулись. Всегда мы боялись…В войну деревню сожгли, жили в землянках. А теперь Чернобыль…Нет человеку нигде спасения. Ни на земле, ни в воде, ни на небе».

Самосёлы понимают, что жить в этих местах опасно, но считают, что решает Бог, судьба, и в любом случае предпочитают умереть на своей земле и в своём доме. Я понимаю их и хорошо помню, как невыносимо было для меня уезжать в эмиграцию. И дело ведь не в оставленных вещах. А как быть с понятием дома, с близкими людьми, с могилами? Поэтому С.Алексиевич не учит этих людей, как надо жить.. Их боль становится её болью.

Монологи самосёлов сменяются солдатским хором. Все они были ликвидаторами. Среди них рядовые, капитаны, майор, командир взвода, милиционеры, водители, вертолётчики. Кто- то из них мог не ехать, но в первые дни равнодушных там не встречалось. «Орденок урвать? Льготы? Чепуха! Мне много не надо было. Срабатывал мужской азарт. Едут настоящие мужики на настоящее дело». Другие получали повестки и ехали, абсолютно не подозревая, куда и зачем их везут. Третьи ехали по чувству долга: «Сказали - я пошёл. Надо! Был членом партии. Коммунисты, вперёд! Такая обстановка…Надо было обязательно медкомиссию пройти, но меня отправили без проверки. Кто-то там, как говорится, отмазался, принёс справку, что у него язва желудка, и меня вместо него».

Реакция этих людей на увиденное очень разная. Для одних: «Не пишите о чудесах советского героизма. Они были, чудеса.. Но сначала халатность, безалаберность, а потом чудеса. Закрыть амбразуру…Швыряли нас туда, как песок на реактор». Для других: «Двадцать шестого апреля каждый год мы собираемся, те, кто там был .Вспоминаем то время. Ты был солдатом на войне, ты был нужен…Осталось то, что без тебя не могли обойтись. Ты, наконец, там был свободен и необходим».

Эти люди помнят многое. Им есть о чём рассказать, а Алексиевич ничего не приглаживает, ничего не смягчает. Читатель должен знать. Иначе книгу писать ни к чему. Ликвидаторы рассказывают о записках на дверях брошенных домов, в которых хозяева просили не убивать их Васек, Жучек, приглашали заходить в дом, пользоваться всем, но не мародёрствовать, обещали вернуться, обращались к домам с просьбой их простить.

Рассказывали и о разворовывании оставшегося в домах: телевизоров, швейных машин, шуб. За разрешение на провоз расплачивались водкой. Деньги не интересовали никого. Вид пустых деревень пугал даже этих бравых ребят. Около домов бегали одичавшие свиньи, вокруг лопухи, крапива, репейник. А на конторах, клубах плакаты: «Слава советскому сельскому труженику! Подвиг народа бессмертен!»

В этом хоре и голоса детей: «Мама, я уже умираю?»; «А почему куклы умирают?»; «Мама, а если я рожу уродца?». На одном из детских рисунков ходит по чёрному весеннему полю аист. И подпись: «Аисту никто ничего не сказал».

А вот молодая девушка, пережившая Чернобыль подростком: «Я боюсь. Я боюсь любить…У меня есть жених…Его хорошая мама, когда узнала, что я из чернобыльской семьи, из переселенцев, удивилась: «Милочка, для некоторых существует грех деторождения. Милочка, разве вы сможете родить?» А в конце, обращаясь к Светлане, а может быть, и вообще ко всем живущим в этом мире, она горестно вопрошает: «Вы не знаете, на кого падает этот грех? Грех деторождения…Раньше я даже таких слов не слышала…».

В книге намного больше человеческих судеб, страданий, грязи и величия. Всего не перечислить. И не надо. Книгу эту надо читать. После неё от Чернобыля не уйти никому из живущих на этой земле.

Есть в книге и ещё одна тема: «Мне хотелось спросить и о другом - о смысле человеческой жизни, нашего существования на земле…Я искала человека потрясённого. Ощутившего себя один на один с этим. Задумавшегося», - подчёркивает писательница. Попытка понять этих «задумавшихся», осмыслить, что же произошло, почему, зачем все эти страдания, делает книгу не похожей ни на какие другие книги о Чернобыле, которые или излагали официальную точку зрения, подчёркивая советский патриотизм, или старались приукрасить ситуацию, скрыть самое ужасное. Светлана ищет ответ со своими героями .Тут тоже хор голосов,и тоже очень разных.

Преподаватель Гомельского университета: «Если бы мы победили Чернобыль, о нём говорили и писали бы больше…Мы не знаем, как добыть из этого ужаса смысл. Его нельзя примерить ни к человеческому опыту, ни к человеческому времени…». О том же говорит и физик- ядерщик: «Мы Чернобыль не забыли. Мы не поняли». Объяснение продолжают искать в религиозных предсказаниях, в оправдании страданий, которые принесут очищение, в обвинении Горбачёва или ЦРУ: «Они Чернобыль взорвали. Цэрэушники и демократы…Не взорвали бы Чернобыль, держава бы не рухнула». Для бывшего директора Института ядерной энергетики Академии наук Беларуси - это история преступления. Он получил инфаркт, пытаясь объяснить райкомовским и обкомовским начальникам, какая авария произошла и какие меры надо предпринимать немедленно. И вот через десять лет его горькое резюме: «Какая власть! Безмерная власть одного человека над другим. Это уже не обман, а война с невинными… Что нам сегодня делать с этой правдой?..».

Для тысячи очевидцев катастрофы в Чернобыле оказалась похороненной их вера в советскую систему, в советскую науку. Это было колоссальным ударом по психике. «Рухнул мир не только материальный, но и мир представлений, идей, понятий, он теперь не кажется вечным, каким был ещё недавно. Земля вдруг стала маленькая. Мы лишились бессмертия - вот что с нами случилось…».

В унисон звучит и голос молодой девушки из Припяти: «Умом я это понять не могу. Особенно растерялась моя мама, она всегда учила меня жить по книжкам. И вдруг таких книжек нет. А без книжек жить она не умеет…Без Чехова и Толстого».

Ну а что же осталось? Вечное страдание, длящееся веками: «Это запрограммированность нашего народа на беду. Не уходящее ожидание беды. А счастье? Счастье - вещь временная, нечаянная…».

Писательница ни один голос не восхваляет и ни от одного не отстраняется. Она доносит эти голоса до читателя и как бы говорит: «Думайте и не забывайте, никогда не забывайте. Если мы сможем осмыслить, может, сумеем не повторить». Алексиевич сделала всё, что смогла...

Долго меня не отпускала эта книга. Когда я опять прилетела в Москву, то почти сразу позвонила Светлане Алексиевич в Минск. Сказала, что написала статью о «Чернобыльской молитве» и что очень хотела бы её увидеть. В тот приезд я собиралась в Белоруссию на родину моего отца, где, к своему стыду, никогда не была. Мой друг повёз меня к своим родичам в деревню Крупки, и оттуда мы собирались совершать наезды в разные места. Одним из таких мест стал Минск, где жила Светлана Алексиевич. Мы ожидали её, сидя на лавочке возле подъезда. Когда она подошла, не узнать её было невозможно. И дело совсем не в том, что я видела её фотографию в книге. В лице этой женщины было нечто такое, что ты сразу понимал: здесь «мысль не гуляла вольной птицей по лицу», а, как работяга-дятел, усердно пробивалась вглубь. Светлана пригласила меня в квартиру. Мы уселись пить кофе, но сразу начал беспрерывно звонить телефон. В перерывах между звонками Светлана подписала мне пару своих книг. Подписала абсолютно неформально, радовалась, что мы с ней нашлись, просила не теряться, утверждала, что существует в мире «другая география». Я рассказала ей, что живу уже три дня в посёлке Крупки, где находятся 25 чернобыльских семей. Она тут же мне подарила десяток экземпляров «Чернобыльской молитвы» для них. Сказала, что в Белоруссии книгу купить невозможно, так как её там вообще не печатают. Потом чуть-чуть рассказала о себе, о том, что устала писать о войне и смерти, что её следующая книга будет о любви. Это тоже будет, как и во всех её книгах, серия интервью с женщинами и мужчинами - на сей раз о том, как они относятся к любви. Такой разговор необходим. «В нашем литературном языке любви не существует... А из поцелуя русской литературы дети не рождаются», - подытожила Светлана.

На следующий день в Крупках я встретилась с чернобыльцами. Накануне встречи «Чернобыльскую молитву» читали всю ночь три чернобыльских семьи. Когда мы встретились, они сказали, что всё в книге правда, и попросили меня надписать книгу. «Я не могу. Я же не автор. Получится как-то некрасиво». Они настаивали, объясняя, что я видела Алексиевич и привезла им книги от неё, а саму Светлану они вряд ли увидят. Я подписала, посвятив им от её имени книгу, и рассказала о Светлане. После этого мне стало казаться, что цепочка разорваться не может.

То, что пишет Алексиевич, по жанру документальная проза, цель которой - запечатлеть лицо мира. Она ничего не придумывает, а только интервьюирует разных людей для своих книг и потом из 400-500 интервью выбирает несколько десятков.

Позиция писателя в выборе интервью, в небольших справках. Документ в её руках становится искусством. Процессом художественного отбора материала и соединения его в книгу Светлана владеет великолепно. При этом она знает что-то такое, чего не знают другие. Ведь писали же и делали множество фильмов о Великой Отечественной, и об Афганистане, и о Чернобыле. С. Алексиевич не была участником ни одного из этих событий, а свидетелем только некоторых. Что же увидела и поняла писательница о людях в своей стране, когда человеческая жизнь обесценилась полностью, в чём уникальность автора?

Первая книга Алексиевич - «У войны не женское лицо», 1983 г. Начинает её Светлана так: «Всё, что мы знаем о женщинах, лучше всего вмещается в слове «Милосердие». Пожалуйста, не подумайте, что Светлана подносит нам этакий сладкий сироп, настоянный на одних только добродетелях. В этих женщинах и беспредельное человеколюбие, и глухота, и женственность, и вульгарность. Это о санитарках, медсёстрах, связистках и даже сапёрах. Некоторые из них оживают: «Я так рада, что это можно кому-нибудь рассказать, что пришло и наше время», а другие: «Когда я расскажу вам всё, что было, я опять не смогу жить как все. Я больная стану». И всё-таки они рассказывали, вспоминали, гордились, ужасались, стыдились… Больше всего запомнились мне какие-то «маленькие» детали. Фельдшер Тихомирова вспоминает, что за месяц до войны закончила медучилище. Её призвали сразу, дали два часа на сборы. Она купила на все деньги чемодан шоколадных конфет, а сверху положила фотографию курса… Врач Александра Ивановна всё ещё задаёт вопросы: «Пришли мы в одну деревню, а там возле леса лежат замученные партизаны. А рядом, совсем недалеко, лошади пасутся… Я подумала: и как это люди такое страшное при лошадях творили? При животных. Они же смотрели, всё видели…». От некоторых рассказов сегодня ещё больнее. Но «из песни слово не выкинешь». Да и не надо. Тогда это не история, а фантазии на тему. Так это было, так жила страна: «Кончилась бомбёжка, вижу, что земля впереди меня шевелится. Бегу туда и начинаю копать… Это была женщина. Откопала её и начала плакать. А она, когда открыла глаза, спросила: «Где моя сумочка? У меня там лежит партбилет… Я нашла её сумочку. Она положила её себе на грудь и закрыла глаза». Беспокойство о партбилете в такой момент звучит как нечто запредельное.

Вторая книга Светланы так и называется - «Последние свидетели» (1985 г.) Это о детях военного времени от 3-х до 14-ти лет. Светланины свидетели все «родом из войны». Четырнадцатилетняя минчанка Катя помнит, как горел город, как кругом лежали чёрные трупы и как услышала первых фашистов: «У них у всех были подкованные сапоги. Они громко стучали. Я смотрела на них, и мне казалось, что даже земле больно, когда они идут…».

Зине Косяк было 8. Она находилась в пионерлагере за Минском. Когда начали бомбить, детей увезли в Мордовию в детдом. Всю войну девочка ждала маму. «Вот мне уже 51 год, у меня свои дети, а я всё равно хочу маму».

В этой книге только детские исповеди. От этого всё становится выпуклее, ощутимее, страшнее - как, например, после слов Гени Завойнер из гетто: «То, что я тогда испытала, было страшнее страха. Это был ужас перед тем, как человек исчезает…».

Свой очерк о писательнице Алексиевич критик Лев Аннинский назвал «Оглянуться в слезах». Светлана не только оглянулась, она вросла в жизнь своих свидетелей. Оторвать её нельзя даже с мясом. Оглянуться надо нам, читателям. Что же это такое человеческая порода? На что она способна?

Следующая книга Светланы – «Цинковые мальчики» (1990 г.). Книга принесла ей и большую славу, и большую муку. Это о мальчиках, погибших или изувеченных в Афганистане, и об их матерях. В Афганистан Светлана летала во время войны. Чтобы увидеть, чтобы понять. В 1993 г. в Минске автора этой книги судили, за то, что она искажает правду. Истцами выступали два человека: мать погибшего солдата и бывший «афганец». Уходя из зала суда, Светлана сказала: «Как человек я прошу прощения за то, что причинила боль, за этот несовершенный мир, в котором невозможно даже пройти по улице, чтобы не задеть другого человека… Но как писатель я не могу, не имею права просить прощения за книгу, за правду!».

Опять С. Алексиевич не прячется ни от боли, ни от ответственности: «Мой предмет исследования всё тот же – история чувств, а не история самой войны. О чём люди думали, чего хотели? Чему радовались? Чего боялись? Что запомнили?.. Как происходит убийство мужества в каждом из нас? Как из обыкновенного нашего мальчика получается человек убивающий? Почему с нами можно делать всё, что кому-то нужно?».

Для С. Алексиевич мы все, жившие или живущие теперь уже в бывшем СССР, причастны ко всему и за всё ответственны. Метод писательницы тот же – интервью, но также добавляется несколько разговоров по телефону с отказавшимся некогда представиться ‘‘афганцем’‘. Вначале он истерически кричит: «Не трогай! Это наше», а в последнем разговоре почти заклинает: «Я жить хочу! Человек с глазами на затылке идти не может. Я всё забыл … забыл… забыл…».

Рассказывает майор – пропагандист артполка: «Я начну не с самого начала - с того, как всё рухнуло. Стоит у дороги девочка, лет семи… У неё перебитая рука висит, как у разорванной тряпичной игрушки на какой-то ниточке. Я соскакиваю с машины, чтобы взять её на руки… Она в диком ужасе, как зверёк, отскакивает от меня и кричит… Я тоже… И меня, как громом, поражает мысль: она не верит, что я хочу её спасти, она думает, что я хочу её убить…».

А вот другой майор, командир батальона: «Мне нужен тот ритм, чтобы драка была. Но я не знаю, с кем мне драться. Я уже не могу среди своих пацанов агитировать: мы самые лучшие, мы самые справедливые. Но я утверждаю, что мы хотели такими быть. Но не получилось. Почему?..».

Майор спрашивает, а автор всем тоном, настроем, библейской интонацией своей книги, которая поделена на дни: «День первый», «День второй», «День третий», - отвечает: «Не в то мы все верили. Нам подсунули ложную идею». По-человечески писательнице их жалко, она понимает, как трудно принять реальность и осознать, что смерть и детей, и друзей была ни к чему. Но есть только два пути: познание истины или бегство от неё. Свой путь Светлана выбрала давно, а вот тем, кому трудно принять истину, она посвящает свою следующую книгу – «Зачарованные смертью» (1993 г.).

«На столе уже лежит готовая рукопись. Кричит, вопит, плачет… Я различаю голоса… Одинокий человеческий голос… Я её боюсь. Да, я боюсь своей книги… Надо ли писать было эту книгу? Страшную и беззащитную». И позже отвечает: «Дьяволу надо показывать зеркало. Чтобы он не думал, что невидим… Всё дело в призраках. Если мы не убьём их, они убьют нас».

Всё обрушилось сразу: крах идей, крах империи. Ковёр из-под ног утянули вместе с полом. Я не знаю, о ком из этих героев рассказать. О женщине-враче 52х лет из Минска, которая пыталась отравиться, но выжила? Пыталась отравиться, потому что не понимает и не принимает новую жизнь. У этой женщины благополучная семья: муж, дочь, сын, двое внуков. Её муж – армянин. К нему приехала сестра из Баку. Её десятилетнего сына выбросили на ходу из автобуса, а её беременной тёте вспороли ножом живот…« Я думала, что своей смертью их остановлю… Задержу, спасу. Мужа. Сына. Они хотят поехать туда… Мстить… Убивать…». Вы не можете не сочувствовать этой женщине, не сопереживать. А как принять из её же уст совсем другое: «Клянусь: если бы я убедилась, что мой отец враг, я бы пошла в НКВД… Я была сталинская девочка». Когда Сталин умер, её сосед – солдат без ног – сказал: «Ну что, сдох этот…». Наша героиня два дня размышляла, пойти ли в НКВД. Спасло её только то, что пьяный дядя Ваня упал с инвалидной коляски и ей не пришлось доносить на него. Как соединить все это? Что делать с перевёрнутым человеческим сознанием? Подобные рассказы я тоже часто слышу и в Москве, и в Питере, и в Вятке, и в Иркутске.

Светлана продолжает бороться с драконами не ради самой борьбы, а чтобы мы и узнали правду, поняли главное про себя. Тогда дракону с нами не справиться, и людям станет чуть легче, чуть светлее жить, и ,может быть, они поверят в добро.

Последняя книга Светланы – «Время секонд хэнд». Это не книга о любви, которую я так ждала и в появление которой не очень верила. Совсем не потому, что Светлана не могла бы. По-моему, для нее не пришло время. Писатель Алексиевич еще не закончила разбираться с человеческим типом «homo soveticus», которому посвящена новая книга. В ней рассказ о том, как жили люди после перестройки, как расставались или не расставались с коммунистической идеологией.

«Я всю жизнь на баррикадах, я хотела бы уйти оттуда. Научиться радоваться жизни. Вернуть себе нормальное зрение...». Когда в 2013 году в новой книге Светлана писала это, она видела на улицах людей с белыми ленточками. "Символ возрождения. Света. И я с ними".

Увы! То время закончилось. В стране выросло нечто другое, и Светлана Алексиевич пока останется на баррикадах, я уверена.

Об авторе
Марина Борисовна Медведева-Хазанова - писатель, культуролог, бывшая москвичка, с 1974 года преподаёт в Бостонском университете, ведёт курсы по современной русской культуре, прессе, кино и русскому языку.

Продолжение темы

Владимир Войнович, писатель:
— Светлана — один из достойнейших писателей нашего времени. У нее не женская проза, суровая, как война. Ее проза документальная, но в силу изобразительности становится художественной, осязательной, трогающей. Для читателей это нелегкое чтение, кто привык к женским романам — эта проза для них не подходит. А для тех, кто хочет знать что-то об истории и о современном мире, это важное чтение. Нобелевскую премию получают заслуженно и незаслуженно. Много хороших писателей и без Нобелевских премий, например Владимир Набоков. В случае Светланы Алексиевич премия заслуженна. Она серьезно относится к своему дару и к своей миссии.
Количество обращений к статье - 1652
Вернуться на главную    Распечатать
Комментарии (2)
Гость | 21.10.2015 11:13
Вы, уважаемый Гость 21:36, полагаете, что Нобелевская премия по литературе предполагает ограничения по жанрам? Т. е. только романы или повести? Но как объясняли в 2042 году писателю Карцеву совписы в МОСКОРЕПе, все жанры хороши. Главное, чтобы в произведениях отражался образ Гениалиссимуса. Так вот, в случае со Светланой Алексиевич то, что она творит, это замечательно. Особенно в наше циничное время. Её литературные репортажи останутся в литературе. Это литературный гуманизм.
Гость | 20.10.2015 21:36
я ни в коем случае не оспориваю решение Нобелевского комитета. Имеют право давать премию кому угодно. Единственно непонятно , почему премию по литературе ? Алексиевич можно дать премию за что угодно , но при чем тут литература ?? Никакого отношения к оной госпожа Алексиевич не имеет. Это ангажированная журналистика среднего уровня. Хотите дать - дайте за химию, экономику, мир во всем мире, за написание ненавстного слова "москва" через А.
Толстой Лев и Толстой Алексей ( который Николаевич ), Горький, Блок, Булгаков, Платонов, Цветаева , Катаев, Трифонов, Распутин, Коваль, Астафьев - это все литературная мелюзга.... кто они рядом с Алексиевич ? За последние двадцать лет только ОДИН писатель получил Нобелевскую премию по делу и еще двое спорно. Остальные семнадцать - бесспорно глупость и политическая ( и прочая ) ангажированность.
С премией мира не лучше. Там просто мрак , включая и награждение этого года...

Добавьте Ваш комментарий *:

Ваше имя: 
Текст Вашего комментария:
Введите код проверки
от спама
 
Загрузить другую картинку





© 2005-2019, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com