Logo
8-18 марта 2019



Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!
Сегодня в мире
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19












RedTram – новостная поисковая система

Времена и имена
Д-р Кауфман: прошлое
всегда со мной...
Сергей Шафир, Ашдод

(Продолжение. Начало в «МЗ», № 517-518)

ГЛАВА 16
НА СВОБОДЕ


Еду в К. на новую «волю». Скорее, в ссылку. В день отъезда сестра особенно волновалась, плакала беспрестанно. Ей было тяжело. Поезд уходил поздно вечером. Мы простились на Казанском вокзале, обещав друг другу писать часто и вскоре обязательно встретиться. За час до отправления я забрался в свой вагон. Сидел на своем месте грустный, печальный. Мой земляк М. К., ехавший в том же поезде в Карагандинскую область (тоже по окончании срока заключения), рассказал назавтра, что на вокзал пришли повидать меня и проводить харбинцы. Доктор П., семья Ш., искали меня по вагонам и не нашли.

Билет железнодорожный достать было почти невозможно. Получил последнее место, и то в вагоне «женщины и ребенка». Всю дорогу невероятный шум, бесконечный говор, трескотня. Детишки носятся по вагону, скачут с одной скамьи на другую, с криком, гамом. Неспокойно. И тяжело на душе. На четвертый день прибыл на место назначения, в г. Караганду, на жительство. Надолго ли? Что ждет меня?

Область несколько знакомая – прожил здесь в разных лагерях целых семь лет (1949-1955), можно сказать, «родные места».

В вагоне я случайно познакомился с пожилой женщиной, жительницей Караганды. Разговорились: куда едете, к кому? На службу? Она еврейка, живет в К. с дочерью, учительницей. У меня в К. никого нет – ни родных, ни знакомых. Знакомых, возможно, и немало. Сюда ведь ссылали на поселение после отбытия срока заключения.

Чуть ли не 50 процентов европейского населения либо ссыльные, отбывшие наказание, либо высланные сюда во время войны, главным образом, «русские» немцы с Поволжья либо черкесы. Немало выслано сюда так называемых «трудмобилизованных».

Я в Караганде никого не знаю. Единственный известный мне адрес – это адрес моего приятеля д-ра М., который живет в инвалидном доме. Куда заехать? В гостиницу? Дом приезжих? Документы у меня уж больно страшные.

Моя дорожная знакомая говорит, что в Караганде есть единственная небольшая гостиница в Новом городе, и там никогда нет свободных номеров, большинство комнат занимают постоянные жильцы. Туда мне не попасть. Она предложила заехать к ним, пока я найму комнату.

Караганда. Первая гостиница

На вокзале ее встречала дочь, и я отправился к ним. Жили они в Старом городе, квартира из двух комнат, предназначенная учительскому персоналу. В маленькой комнате жила какая-то учительница, а в большой эта семья – дочь, тоже учительница, с матерью. Квартира без всяких удобств – ни ванной, ни туалета. В грязном дворе - темные и грязные уборные. Давно хлопочут о другой квартире или комнате, но получить не могут. Люди ждут квартиры по 12-15 лет. (Мой знакомый врач ютился в одной комнате с женой и матерью, и лишь через 16 лет получили квартиру из двух комнат).

Мне было очень неприятно стеснять оказавших мне гостеприимство людей. Мы втроем в одной комнате. Дочь уступила мне свою кровать, а сама с матерью в одной кровати. Никакие мои протесты не помогли (я хотел лечь на пол).

Хорошая еврейская семья, верная еврейским традициям и еврейскому народу. В течение почти пяти лет моего пребывания в К. я довольно часто встречался с ними, мы были очень дружны. И по отъезде из К. был в переписке с ними.

На следующее утро я поехал к своему другу д-ру М., который жил в инвалидном доме, исполняя в нем обязанности врача. После освобождения из советского лагеря, где он пробыл пять «сроков», в общей сложности 27 лет, он был отправлен в инвалидный дом. Это был дом для тех отбывших срок заключения инвалидов, у которых вовсе нет родных или близких или они живут в Москве, Ленинграде, столицах республик, портовых городах, «городах-героях», где политическим «преступникам» жить нельзя, «не положено». Всех таких (58-я статья) отправляют в ин-дома.

Быстро распространилась весть о моем приезде, и директор инвалидного дома пригласил меня к себе в контору и предложил заменить на месяц моего приятеля, д-ра М., – поработать у них врачом. Он предоставляет мне отдельную комнату при амбулатории и, конечно, полное содержание. Я подумал: деваться мне некуда, пока устроюсь на работу, пройдет немало времени. И дал свое согласие быть врачом ин-дома временно, до приезда д-ра М. из отпуска.

Я поселился в тот же день в отдельной комнате. Работы было довольно много: кроме амбулатории и физкабинета, стационар, в котором находились 90-100 человек.

Инвалидный дом состоял из четырех больших двухэтажных корпусов, довольно благоустроенных, в которых жили свыше 400 обитателей, все бывшие заключенные по 58-й статье (контрреволюция, измена родине, террор, шпионаж, содействие мировой буржуазии и пр., и пр., и пр.).

Почти все они - инвалиды не по возрасту, а по болезням, нажитым в лагерях и «неизлечимых в лагерных условиях». Меня тяготила обстановка в ин-доме, тяготила среда, атмосфера безнадежности, беспросветности, которая царила там. Я рад был уйти оттуда (по приезде моего друга д-ра М.), бежать из этого мира уходящих из жизни, дряхлеющих, угасающих.

Сам вид этого дома и его обитателей словно внушал тебе: жизнь кончена... свет погас... Позднее, раза два-три в месяц по воскресным дням в продолжение нескольких лет, приезжая к своему приятелю в ин-дом, я всегда недосчитывал нескольких человек – ушли в вечность...

Я рад был уйти из ин-дома и после одиннадцати лет советской тюрьмы и концлагерей увидеть жизнь... И я ее увидел... Жизнь, как она есть...

***

Я освободился от ин-дома. Надо искать работу. Врачи здесь нужны, врачей не хватает. Но у меня нет документов, удостоверяющих, что я врач. Был у меня паспорт, в котором указано, что я врач. При аресте забрали мой паспорт, и след его простыл. Справки от начальников санчасти двух лагерей, что я работал врачом-терапевтом в лагере – вот и все, что сохранилось у меня. Но достаточно ли этого? Что я буду делать, если лагерных документов не признают? Физический труд мне уже не под силу.

Я отправился в Горздрав (городское здравоохранение). «3дравов» тут и везде немало –горздрав, райздрав, облздрав. И везде «начальники», «замначальники», целые штаты «консультантов» и чиновников. Представился начальнице Горздрава. Вижу, обрадовалась, увидев врача, ищущего работу. Старый врач, с большим стажем.

– Ваша специальность?
– Терапевт.
– Это хорошо, – сказала начальница.

Я решил объясниться сразу.
– Диплома у меня врачебного нет. Все, что удостоверяет меня как врача, – это вот эти два удостоверения из лагерей, где я провел последние одиннадцать лет моей жизни.
Начальница горздрава быстро пробежала глазами мои лагерные справки и сказала: – У нас не один врач работает с «такими документами».

Предложила мне пять мест на выбор: – в детской больнице, в туберкулезной, в двух поликлиниках и открывающейся где-то в колхозе (в 40-50 км. от города К.), больнице с терапевтическим и родильным отделениями.

Я просил дать мне день-два на размышление, т. к. я не знаю местности и условий жизни. Я хочу, возможно, скорее уехать из СССР, добиться разрешения на выезд к семье, и мне нельзя отлучаться из города. Подумав и кое с кем из врачей посоветовавшись, я остановился на работе в поликлинике №10.

Я заполнил анкету (40 вопросов) и через два дня начал работать в поликлинике, находящейся в районе угольных шахт. Квартиры я еще не имел и жил пока у своего друга д-ра М. в амбулатории ин-дома. Это далеко от места моей работы, путь сообщения плохой. Пять-шесть кварталов надо идти пешком до автобуса, более получаса ждать его, а потом еще пересесть в трамвай до поликлиники. Чуть ли не 1,5 часа продолжается этот путь. Начальница больницы хлопотала о комнате для меня в районе поликлиники, звонила председателю жилкома (жилищного комитета).

Он предлагал такие ужасные комнаты, в таких кварталах и домах, что там страшно было селиться. Начальница больницы отклоняла все его варианты. Председатель жилкома предложил мне комнату в общежитии для рабочих и служащих. Но начальница больницы протестует против того, чтобы я там поселился.

– Там постоянная пьянка, вечные скандалы, драки. Молодежь ужасно ведет себя, хулиганит. Поселиться там – это отравить себе жизнь. Да и небезопасно. Ни в коем случае, – сказала она. И я стал ждать более или менее подходящей комнаты в более или менее приличном месте и у более или менее трезвых людей... Чисто случайно такая комната нашлась.

Семья Бортман

Мне в поликлинику позвонила женщина (Софья Львовна, мама Гиты Михайловны Бортман – С.Ш.), которая была вместе со мною в одном лагере. Она, зная, что я без квартиры, предлагает мне поселиться в их доме. Их семья переходит через неделю в свой дом, и для меня там будет комната. Женщина эта, еврейка, живет у своей замужней дочери. Она была в лагере, отсидела десять лет, тяжело болела, лежала у меня в больнице и считает себя многим обязанной мне. Даже говорит, что я «спас» ее от смерти.

Через свою знакомую, тоже бывшую заключенную, жившую в инвалидном доме, она узнала обо мне. И я поселился у них, в собственном доме инженера-еврея. Я прожил у них пять лет, до дня моего отъезда из Караганды.

Семья, у которой я поселился, - выходцы из Бессарабии, жили затем в Черновцах. Мать советские власти арестовали в 1942 году, дали 10 лет заключения в лагерях, а дочь выслали в Красноярский край. Она вышла замуж за инженера-еврея, тоже находившегося там в ссылке. Хорошая еврейская семья.

Давид и Гита Бортманы

Муж работает на машиностроительном заводе. Жена – учительница рукоделия для девочек в школе-восьмилетке. Я рад был, что устроился у этих людей. Столько насмотрелся ненависти к евреям везде и всюду – среди тюремно-лагерных «начальников», среди следователей и среди заключенных, что я с ужасом думал о комнате где-либо в общежитии, да еще в советских условиях слежки и доносов.

Я с радостью поселился в еврейской семье. У меня в верхнем этаже большая отдельная комната с прихожей. Дом – собственность инженера. Им, служащим и рабочим завода, предоставили земельные участки неподалеку от завода, и кто хочет – стройся. Можно строить дом только для себя и не больше трех-четырех комнат. Конечно, большое начальство, партийные главари, строили себе особняки, какие угодно. Строить собственный дом – дело нелегкое. Каждое заявление на цемент или другой строительный материал должно пройти через шесть - семь инстанций. И будешь строить свой дом целых пять лет. Мой хозяин управился в течение одного года. Но так все делают, все «служащие и рабочие». Без неправды дом не построишь...

Я, очутившись один в комнате, в первые месяцы не мог освободиться от страха советского террора. Я боялся всякого вечернего или ночного звонка в квартиру. Лежу и слышу у дома или где-то рядом остановился автомобиль, и мне казалось, что это за мной приехали из МГБ. Тушу огонь, подбегаю к окну, всматриваюсь, что за автомобиль, кто из него выходит, куда идет. Страшно. Пережитое еще слишком свежо. Да и все окружающее наводит страх. Боятся говорить. Все делается с осторожной, тревожной оглядкой. Новость какую-либо передают шепотом, на ухо, чтобы ничего не слышал, чтобы никто ничего не видел.

Лишь только, я переехал на квартиру к инженеру Б., я сообщил семье в Израиль свой адрес, указав город, улицу, номер дома, фамилию хозяев. И лишь только я получил из Израиля от семьи первое письмо на этот мой новый адрес, как ко мне зашел мой хозяин-инженер и очень просил меня сообщить семье, чтобы не писали на конверте его фамилию. Очень волновалась и хозяйка. Подумать только! На их адрес прибывают письма из... Израиля! Какое страшное слово – Израиль!

* * *

Отрывки из воспоминаний доктора Кауфмана
о своей жизни в Караганде печатаются с сокращениями


(Продолжение следует)
Количество обращений к статье - 2561
Вернуться на главную    Распечатать
Комментарии (0)

Добавьте Ваш комментарий *:

Ваше имя: 
Текст Вашего комментария:
Введите код проверки
от спама
 
Загрузить другую картинку

* - Комментарий будет виден после проверки модератором.



© 2005-2019, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com