Logo
8-18 марта 2019



Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!
Сегодня в мире
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19












RedTram – новостная поисковая система

Наша история
В опасной электричке
Лина Торпусман, Иерусалим

Убийство Рахили

Что электрички опасны для жизни – я знала с детства. Нежной прозрачной осенью, в начале сентября 1947 г. с электрички сбросили старшую родную сестру моего папы Рахиль.

Она жила одна в Кучино под Москвой, занимая полдома. И ещё ей принадлежал великолепный каменный сарай. Муж Рахили, Хесин Хаим Ельевич, погиб на фронте. Малолетний сынишка Исаак умер в войну.

Здоровье её основательно ослабло, жила она скудно. Но к концу лета последнего года её жизни появились просвет и надежда – ей, нетрудоспособной, начислили пенсию за погибшего мужа. Ретроактивно, за все годы. Она облегчённо вздохнула и поделилась доброй вестью с соседями… Её нашли на рельсах мёртвую, неподалёку валялась пустая сумка., в которой она везла полученные деньги.

В те сентябрьские дни я находилась у тёти Нины (Нэхи) в Барашевском переулке старой Москвы. Раздался стук в дверь, и в комнату вошёл старик-еврей с палкой. И сообщил… Нэха не плакала, не кричала. Только лицо её так пожелтело, что мне стало страшно до ужаса. Но я сидела молча и неподвижно. Старик попросил пить, и тётя подала ему кружку с водой. Рука Нэхи с кружкой не дрожала, а металась во все стороны, и во все стороны лилась вода на пол. Но кружка была старинная, большая, и воды старику всё-таки хватило.

Попив, он начал говорить на идише. Да, уж Салтыковская община хотела её хоронить как безродную. Но тут кто-то вспомнил, что покойница не была одинокой, её сёстры живут в Москве. Вот он и разыскал Нэху, и приехал. Похороны состоятся…

Дней через десять после похорон Нэха и Хана поехали в дом Рахили. Крупный чин Салтыковской милиции вселился в жилище покойной, когда она ещё лежала в морге.

Извиняясь за беспокойство и виновато улыбаясь, тёти попросили разрешения забрать документы и фотографии. И ещё – «извините, пожалуйста» - головку от швейной машинки Зингер. Нэхе, бывшей портнихе, Зингер был и память, и польза.

Хозяин сказал им, кажется, лишь одно слово – «Берите», а может быть, чуть кивнул. Далее ни звука, и только смотрел на них. Да так, что они запомнили его взгляд до конца своих дней.

Быстрее, быстрее, непослушными руками роясь в комоде, они нашли бумаги. Головку машинки продели на принесённую с собой палку и поспешно вышли.

Ухватив с двух сторон палку с немалым грузом, мои крошечные тётушки старались изо всех сил скорее миновать безлюдную лесную дорогу. Они почти бежали, поминутно оглядываясь – не гонится ли газлэн (злодей) за ними.

Милицейский начальник стал хозяином и каменного сарая, и половины дома со всем содержимым. По всем признакам, он и организовал убийство. Убил и унаследовал.

На дворе стояла ранняя осень 1947 года. До 13 января 1948 г. – ночи убийства Михоэлса и начала намеченного, но, к счастью, не состоявшегося геноцида евреев оставалось четыре месяца…

Случай с папой

Папе было уже под 60, он работал тогда на обувной фабрике в Москве. На работу – в набитой электричке, вечером – можно и посидеть.

Он возвращался вечерней электричкой и вышел в тамбур покурить. Один из трёх верзил, стоявших в тамбуре, двинул его плечом: «Ты! давай деньги». –«Что ты, парень, какие деньги… Я со смены еду». И как бы не выдержав толчка, татэ опустился по стене на корточки и закрыл лицо руками. К счастью, еврея, как обычно, в нём не распознали. Его пнули ещё раз и отошли к раскрытой двери. Никак им жирный гусь не попадётся, одна, блин, невезуха. Грабить в открытую, при свидетелях, им не хотелось. Обсуждали варианты, матерились.

Улучив момент, когда все трое стояли к нему спиной, татэ рванул в вагон.

Мой папа был невысокого роста и худощав. Никто не мог предположить, что он весьма силён. Он опустился на корточки, прикрыв болевые точки, и через щели меж пальцами следил за грабителями. Решив, если будут выбрасывать из тамбура, он одного из них в последний момент схватит за ногу и вылетит на рельсы вместе с ним. У него, в прошлом штангиста и гимнаста это, наверное, получилось бы. Спасибо провидению, что умение не пригодилось и не случилась беда.

Домой, в полубандитский барак, он вернулся бледный и расстроенный. Два раза толкнули, а он слабака разыгрывал. Мы с мамой резко возражали. Всё правильно сделал. Три молодых здоровых негодяя, а тебе – 60. Выкинули б как пушинку. Впредь чем выйти в тамбур, посмотри хорошенько через стекло двери, кто там стоит. И вообще, 20 – 25 минут можно проехать без курения, не выходя из вагона.

Ты забыл, где мы живём?
Ты забыл про Рахиль?

Череп в чемоданчике


Это я в 1955 году
В 1955 году я окончила школу и с лёту наобум подала документы в мединститут. На первом же экзамене – сочинение – мне влепили тройку. А серой, но с гонором Ритке Бурмак-Петровой, что сидела рядом и списывала у меня, – четвёрку. Для меня в школе редкая четвёрка за сочинение была огорчением, для неё такая же редкость – праздник.

Я попросила показать мою работу. Ошибок в ней не было. Очень полный преподаватель, брюнет лет сорока с лишком, сказал, что я неверно раскрыла образ Базарова. – «Знаете, молодой человек, - неуважительно сказала я, - во времена Тургенева Вас так же не было, как и меня. Мы можем судить о «новых людях» по отзывам их современников, - Писарева, например. Так что я раскрыла образ Базарова верно». Преподаватель, кажется, еврей, как бы онемел и не проронил ни слова. Забрала я документы и тут же отнесла их в училище при 1-м мединституте. «Я вам покажу! – кипело во мне. – Окончу училище, потом 1-й мед, старый и благородный, не то, что этот выскочка – второй. Ещё до экзаменов прошла в одиночку в морг, видела вскрытие. Говорили, что очень важно это вынести. Поступила в училище, и начались занятия с ежедневными поездками утром и вечером.

Сентябрьским утром с чемоданчиком в руке я стояла на платформе в Реутово, ожидая электричку. Она подошла, а я несколько замешкалась и не сразу ринулась к двери. Меня оттеснили, оттолкнули, и я оказалась последняя. Я стояла прочно на одной ноге и на половинке стопы второй. Только одной рукой держась за поручень. «Давай чемоданчик», - предложил могучий парень, стоявший в середине тамбура, заметивший опасность, грозившую мне. Моя ноша переместилась к нему, и я уже двумя руками ухватилась за поручни. Поезд тронулся.

Двери электричек тогда не закрывались, на каждой в утренние часы гроздьями висели люди. Нередки были смертельные случаи. Обычно переезд от Реутова до Новогиреева занимал минуты три, но в тот раз мы медленно ехали минут пять. Машинист замедлял ход электрички, чтоб висящих не сорвало. «Ты как там?» - пару раз тревожно спросил парень. –«Нормально», - спокойно, с улыбкой отвечала я, обмирая от страха. Нельзя показать, что мне страшно, ведь стоящие в тамбуре знали или уже догадались, что я еврейка. Значит, на тогдашнем нашем сленге, держи хвост гандибобером.


В тамбуре народ стоял спрессованным комком. Покачивание массы тел начиналось, если кто-то переминался с ноги на ногу. Волна накатывала на меня, и я вцеплялась крепче в поручни. «Тише ворочайтесь! - приказал тамбуру мой спаситель, - Там девчонка висит!» Он приказал, и все подчинились, замерли на несколько секунд.

Впереди меня были лишь спины нескольких пассажиров, и только рядом, в пол-оборота, но тоже впереди, стоял какой-то поганый мужичонка. Он злобно косился на меня и, хотя был тщедушен, занимал много места именно из-за того, что стоял боком. Так боком он нарочно и стоял до конца, не давая мне наклониться внутрь тамбура и оттесняя наружу. Он непрерывно из стороны в сторону кривил носом, шмыгал и косился. Если он начнёт, хоть и по-тихому, незаметно, но сильнее меня выталкивать, - закричу. А пока стоять спокойно, следить за ним и не смотреть на его мерзкую образину с вихляющим носом.

Ветер начал срывать с меня шапку. Если б рядом стоял нормальный человек, я попросила б её натянуть. Или хоть бы ветер милосердно сорвал шапку сразу, рывком. Нет, то был коварный ветер-искуситель. Электричка шла небыстро, и ветер дул несильно. Он не срывал, а именно снимал с меня шапку, снимал по чуть-чуть, медленно, около двух минут. Несколько раз мне так хотелось оторвать руку от поручня и натянуть шапку, но хватило воли преодолеть соблазн. А плюгавый сосед всё видел и довольно ухмыльнулся, когда шапка, наконец, слетела. Моя красно-белая, с помпоном, шапка, другой не было, до самых холодов я «форсила», ходила с открытой головой.

Временами я видела лицо своего спасителя с поднятой к потолку рукой, в которой раскачивался мой чемоданчик с лежавшим в нём… черепом. Первой лекцией была анатомия, строение черепа, и накануне вечером я зубрила то строение. Если старый чемоданишко раскроется – череп выпадет на головы пассажиров – крик, паника, резкое движение испуганных людей, и я сорвусь на рельсы. Но старый друг-замок не подвёл, не раскрылся, выдержал.

Мы подъехали к Новогирееву, и многие «тамбурные» сошли на платформу, среди них и я с моим спасителем. Он был очень светлый, могучий богатырь с прекрасной открытой улыбкой. Сказочный светлый богатырь, наверное, сибиряк. «На», - улыбаясь, протянул он чемоданчик – «Спасибо», - благодарно и смущённо ответила я. Моя благодарность ему пожизненна.

Через два месяца я ушла из училища, поняв, что села не в свои сани. Я только раз висела на подножке… Страх тех пяти минут запомнился крепко. Пропустив несколько составов, засекла ориентиры на платформе, напротив которых оказывались раскрытые двери электричек. Впредь стояла возле своих отметин и влетала в дверь одной из первых.

Не думаю о мгновеньях свысока

На следующий 1956 год я поступила в Библиотечный институт, ставший впоследствии Институтом культуры. Конкурс на библиотечно-библиографический факультет был огромный, но благодаря необыкновенному везению все пять экзаменов я сдала на 5. На нашем факультете таких было всего трое. На первом курсе учёба во многом соответствовала насмешливому определению библиотекаря, данному английским философом эпохи Возрождения (16 или 17 века), - Библиотекарь – это тот, кто, не зная ничего, может поговорить обо всём. Помимо литературы, истории и т. д. преподавались основы промышленного производства и основы сельского хозяйства.

Солнечным весенним днём нас повезли, к моей радости, в Музей коневодства. У меня, внучки водовоза и балагулы, наследственная расположенность к лошадям. Мой папа Меер и самый дорогой мне человек из маминой родни, мамин брат Мейше, росли среди этих прекрасных животных, заботились о них.

Когда нас послали на картошку в колхоз и спросили, кто готов работать с лошадьми, все девчонки попятились. А я охотно согласилась и целый месяц была коноводом у двух пахарей. Мы ели печёную в костре картошку, я разнуздывала старого Ландыша, чтоб ему было удобнее жевать, и ездила верхом только на нём. Бешеная Лиса старалась меня сбросить, а третий конь вообще не хотел ровно ходить по борозде и тряс головой, оскалясь. «Чего это он?» - спросила я шедшего за плугом Пашу. – «Это он твоими пальчиками пообедать хочет», - спокойно объяснил он.

То было осенью, а сейчас, поздней весной, мы едем в Музей коневодства. Но я задержалась, а группа уже ушла к станции Левобережная, и, досадуя, я бросилась догонять.

Подбежала к переезду – длинный товарный состав довольно быстро приближался с противоположной стороны к нужной мне платформе. И по инерции, сгоряча, я бросилась наперерез поезду. Оглушительно загудел над ухом паровоз. От одного воя можно было упасть под колёса. Смотря вперёд, я перескочила через рельсы, и паровоз через мгновение пронёсся за моей спиной, взметнув вверх мою широкую цветастую юбку. Меня спасли мгновения, доли секунды. Но тогда я не поняла, что смерть была рядом, ближе не надо. Я увидела свою группу – успела! - и, радостно улыбаясь, взлетела на платформу. Девчонки стояли молча, отрешённо. Некоторые бледные. - «Ты что, чокнулась?» - с белым, как мел, лицом, медленно спросила Аллочка Соловьёва. Маленькая крепкая женщина простецкого вида подошла и поднесла кулак к моему лицу: «Морду тебе бить надо».

Правильно, морду мне бить стоило. За то, что так идиотски швырнулась своей жизнью, едва не ввергнув родителей в невыносимое, непереносимое горе, потеряй они меня, единственную.

В маминой семье было пятеро детей, в папиной – шестеро. Из одиннадцати еврейских детей, только мои родители и я, продолжили жизнь обоих родов. Остальные девять и их дети умерли молодыми или бездетными, убиты немцами в оккупации, погибли на фронте, стали русскими и украинцами. Только я дошла до Израиля и только наши дети и внуки живут здесь. И первая правнучка! И ничего б не было из-за моей непростительной дури. До сих пор мне снится страшный сон – как на меня, ревя, несётся паровоз.

Благородный порыв грабителя

«Колёсики-то кружатся, мелькают, словно кружева…» Я перешла с дневного на вечернее отделение, пошла работать в библиотеку. Изредка после работы ходила в театр или кино. Было неудобно сразу после представления бежать к гардеробу, я была среди тех, кто долго, до последнего их поклона, аплодировал артистам. Потом бегом на Курский вокзал, хорошо, если успевала на предпоследнюю электричку. Последняя уходила минут через сорок, где-то около полпервого ночи.

В тот раз я еле успевала на последнюю. Пробежала по платформе мимо абсолютно пустых трёх задних вагонов. (Позднее я узнала, что все полуночники собирались в первом головном вагоне). Из окна четвёртого на меня с любопытством смотрели два парня, а я уже успела увидеть, что пятый тоже безлюден. Решаю – надо показать доверие этим парням. Иду к людям.

Вошла в вагон. Села чуть поодаль от них. Свет был приглушён. Один из парней, неприятный, с жёстко-тупым лицом вышел в тамбур. Другой, симпатичный шатен, пересел в моё купе, легко и свободно заговорил со мной. И что это я так поздно еду одна?.. Ах, из театра… И что же я смотрела?.. Рассказала… И часто я хожу в театры?.. Нет, редко, в основном в кино. «А вот на вас, девушка, пальто хорошее. Не боязно, что снимут?» Опаньки! Вот оно! «А вы знаете, какая у меня зарплата?» И я назвала ту оскорбительно-мизерную сумму, которая считалась зарплатой. «Я на пальто целый год собирала. Снимать его с меня грех – другого у меня нет». И всё это легко, с улыбкой, прямо глядя в его горячие бедовые глаза…

Открылась дверь, вернулся из тамбура другой. И чуть утвердительно кивнул, как бы спрашивая – что, приступаем? И мой визави тоже еле заметно отрицательно качнул головой. Напарник недовольно сел отдельно. Какое счастье, что в этой связке ведущим, старшим был мой собеседник.

«До свидания, всего вам доброго», - тепло простилась я и пошла на платформу в Реутове. Видно, парни в вагоне перебросились парой резких слов. Я поднималась уже на лестницу моста, как в тамбуре появился мой собеседник и довольно раздражённо посоветовал мне никогда больше не возвращаться так поздно…

Антисемитское быдло

Как-то возвращаюсь домой зимним вечером, часов в девять, но вагон уже полупустой. Моё купе не освещено, сижу в нём одна. На остановке вваливается здоровый мужик в сильном подпитии с воплем «Жиды!» и садится в параллельное купе, где находился тоже один пассажир. К нему и был обращён вопль. Я повернула голову – действительно, тот парень еврей. Подонок сел напротив него и орал без перерыва – всех вас, б-ди жидовские, надо уничтожить под корень. Какой Гитлер был молодец, да жаль вот - не успел… Мат, ор… «Жидовская морда! Что зенки вылупил?»

Пассажиры второй части вагона существовали в другой, своей жизни, как бы ничего и не слыша. А здесь находились трое – парень, я и подонок, который не заметил меня в затемнённом купе.

Парень не уходил и не отвечал ни слова. Крепкий, спортивный, он в упор смотрел на негодяя. Ожидая, а может, и желая нападения, чтобы от души врезать в мерзкую морду. И подонок почувствовал, что при всей его силе лёгкая победа ему не светит. Он только орал, не переставая матерился, проклинал жидов, трясясь, наклонялся к парню, но так и не дотронулся до него. На нужной ему остановке встал, пошёл к выходу, и я за ним. Он вышел, пошатываясь, на платформу, отошёл порядком от электрички, и я позвала: «Придурок!» И он обернулся! «Слышь, гад, евреи были всегда и будут, когда от таких, как ты, и пятна не останется».

Он взревел и пошёл назад, ко мне, матерясь и рыча. Когда он был уже опасно близко, и я готова была отступить внутрь вагона, - дверь закрылась. Он остался на платформе с безобразно pазинутым в вопле ртом и угрожающе поднятой правой конечностью. И с моим напутствием.

Милиция спасает преступников

А с зятем наших стариков-соседей всё случилось намного хуже. Сосед, Израиль Исакович Исерзон, отсидел как японский шпион 8 лет (1937-1945) на каторге – в медных рудниках на Урале. Ему очень повезло – и жив остался, и после войны не посадили снова. Но сыну – нет, не повезло. В 1941 г. их собрали целый эшелон, детей «врагов народа». И необученных повезли на фронт. По дороге эшелон разбомбили, и сын Павел оказался одним из огромного числа погибших вражьих детей.

Осталась дочь, она вышла замуж, родились два внука. Зять стариков работал учителем, преподавал русскую словесность. Из-за горба был он малого роста. Небольшой горб маскировался соответствующей одеждой. Зять Зяма стал в школе не Зиновий, как все Зямы, а гордо, на польский лад, - Зигмунд.

Но это не помогло

Стоял Зигмунд на платформе Кусково в плаще с пелериной. Подошёл к нему пьяный и объявил: «А я тебя, жид, сейчас на рельсы сброшу». И сбросил. Белым днём, когда на станции полно народу. И все только ахнули.

Но сильный молодой мужчина, оставив сынишку лет четырёх-пяти, спрыгнул на рельсы и поднял потерявшего сознание Зяму на платформу. Вызвали «скорую», пострадавшего увезли.

Русский богатырь, спасший Зяму, сгрёб несостоявшегося убийцу в линейное отделение милиции, что находилось рядом на платформе в Кусково. Вызвали жену потерпевшего Зинаиду. Спаситель Зямы не отступал, требовал наказания преступника. Милиция обещала, составили какие-то бумаги. На том всё и закончилось. Зина несколько раз ходила в милицию, пока ей не сообщили, что подозреваемый исчез. Какая жалость, что не успели его задержать, не предполагали, что он так вывернется… А муж уже поправился? Ничего, что есть ещё боли… Ведь только два месяца прошло… Поправится. Передавайте ему привет… Какая жалость, что не успели…

Сёмыч

Еду с работы, стою в хорошо набитом вагоне. И вдруг слышу знакомый голос: «Я вас очень прошу убрать вашу ногу с моей ноги». В ответ хамская ругань, после которой агрессор обычно бьёт. Чей первый голос, чей?! А-а-а! Это же наш Сёмыч!

Я никогда не задумывалась о национальности нашего учителя математики Ивана Семёновича Петракова. И только пару лет назад, уже в Израиле, поняла – да он же типичный семит. Огромный лоб, чёрные кудри, орлиный нос, – в общем, находка для антисемита. С девочками он был на вы, с мальчишками язвителен, особенно если не выучили урок. Мы пришли к нему в восьмой класс осенью 1952 года – весёлое время! Нам было 15, ему, наверное, 30 с лишком. Вероятно, он родился в гражданскую войну, где-то в 1917-1919 гг. и младенцем усыновлён рабочей или крестьянской русской семьёй. У него сочетались высокая образованность, интеллект и простонародные манеры, случались неправильные ударения в словах. Когда он, объясняя урок, забывшись и прижав обе руки к бокам, локтями подтягивал брюки, - наступал звёздный час для мальчишек-снобов, они насмешливо улыбались, хмыкали, кричали, что непонятно, лишь бы не сел, стоял у доски, авось ещё раз штаны подтянет.

Кандидат наук, к мнению которого впоследствии прислушивались академики, он преподавал в обычной средней школе. Паспортные данные не помогли, руководящие товарищи видели в нём еврея.

Я любила нашу преподавательницу русского языка и литературы 35 лет, до отъезда в Израиль. Понимала, что как преподаватель она далеко не совершенство, но как человек – замечательна. Её семья – мать, сестра, дочь, - была для меня образцом порядочности русской интеллигенции. Изредка я приходила к ним домой после окончания школы поговорить за жизнь. Свои люди.

Первое расхождение случилось после израильско-арабской войны 1967 г. Ну, да они ж не знают правды, их позиция объяснима и извинительна.

В январе 1987 г. я обзвонила кого могла из класса, чтобы отметить 70-летие нашей Евгении Сергеевны. Собрали деньги, купили красивые часы, подарили с надписью «Дорогой Евгении Сергеевне – её ученики». В их двухкомнатной квартире был накрыт огромный стол, кроме нашего класса были и окончившие школу годом раньше. И среди них здоровый светлорусый мужчина, напористо произнёсший – «Они ж не знают ни психологии, ни характера русского народа». И ЕС его родственно, тепло поддержала. Вечер был вообще тёплый, хороший, вкусный. Мы душевно поздравляли виновницу торжества, все целовались с ней при расставании. ЕС как всегда была красива, приветлива, обаятельна. Больше мы с ней не виделись. Несколько раз я ей звонила, мы что-то согласно обсуждали, осуждали, поддерживали.

Ровно через год, в январе 88-го, мы уезжали в Израиль. Я позвонила ей: « Здравствуйте, Евгения Сергеевна! Мы уезжаем в Израиль»… Я хотела и поблагодарить её, и пожелать много добра, но она перебила меня: «Ты знаешь, я прямо скажу – во всём евреи виноваты. И приведу такой пример». Пример её показывал, что и внук её – мальчишка с антисемитским душком. Он обозвал «евреем» внука её давнего знакомого («ну так что?») И дед сделал ей представление.

Здесь взяла трубку её сестра, очень начитанная Надюша: «Вот ты скажи, почему это сейчас так? Ведь никогда, никогда такого напряжения между русскими и евреями не было…» - «Было, давно и много раз»… Мы вели разговор и закончили его с ледяной холодностью.

Потом мне вспомнилась встреча с Надюшей и её подругой, явно членом «Памяти», в электричке. В конце 50-х Надюша боготворила Эренбурга. В начале 70-х пошла работать в КГБ, заведовала библиотекой, получила квартиру.

Из Иерусалима я послала Наде письмецо, которое начиналось со слов: «хоть людям «Памяти» и КГБ доказать ничего нельзя и не стоит»... В письмишке было несколько примеров того давнего напряжения и лицемерного его отрицания. Задавался вопрс – почему русское слово «погром» понятно во всём мире без перевода. Заканчивалось письмо нашим адресом, который сообщался «единственно из уважения к принципу равноправия».

А Иван Семёнович, узнав от лучшего математика класса, своей любимицы Нелли, что я уехала в Израиль, расспрашивал её, как мы здесь живём, и передавал мне привет…

…Поняв, что хам ведёт наглую атаку на Сёмыча, я стала пробиваться к нему через плотно стоящих пассажиров. Не переставая извиняться, одолела эти 2, 5м – 3 м. «Здравствуйте, Иван Семёнович!» - «Здравствуйте, здравствуйте», - как всегда, с радостной приветливостью ответил он. – «Ива-а-ан», - с нарочитой хрипотой саркастически протянула за спиной мужская глотка. Я обернулась – харя без комментариев – и, прямо глядя в поросячьи глазки, объяснила: «Еврейка – я. А Иван Семёнович – русский. Он наш учитель. Его ВСЁ Реутово знает».


Харя оказалась понятливой. На знаменитой ветке «Москва – Петушки», прославленной Венедиктом Ерофеевым, реутовцы тоже в тихоньких, слишком законопослушных, не ходили. И обижать человека, которого знало «ВСЁ Реутово», - не стоило. Себе дороже.

Я повернулась к Сёмычу и стала расспрашивать его о новом учебнике для школы. Что написано им, что другими, что говорят критики. А как считает академик Колмогоров? И т. д., и т. д., в полном соответствии с определением английского философа: библиотекарь – это человек, который, не зная ничего, может поговорить обо всём.

Сёмыч воодушевлённо рассказывал, окружающие с интересом прислушивались, харя незаметно слиняла. Инцидент исчерпан, и вагончики катятся дальше.

Трагикомедия

Так катились они и в тот день, когда мы с Абрамом возвращались домой в удивительном вагоне. Удивительность его заключалась в числе пассажиров, словно их точно запустил контролёр. Никто не стоял, и не было ни одного свободного места. Настоящий цивилизованный вагонный аншлаг. Кто-то читал, иные тихо разговаривали, сидящая напротив нас пожилая женщина аккуратно ела. Народ достойно возвращался домой после трудового дня.

И вдруг этот мирный покой пронзил женский вопль. Страшный, предсмертный. Вагон замер, затих, и никто не шевельнулся. Рывком вскочил Абрам, резко провёл рукой по краю подбородка (редкий жест при сильном волнении, перед решительным действием). И бросился к тамбуру. И я по долгу жены - за ним. «На смерть идём», - просверк в голове. Я была «немножко беременна» старшей дочерью, живот мой мгновенно заледенел и рухнул вниз.

Абрам рванул дверь, и перед нами в тамбуре предстали два мужика и баба. «Овощница и грузчики», - мысленно определила я.

Были в России (да и сейчас, конечно, имеются, никуда они не делись) особые женщины, продавщицы овощных отделов в магазинах. Вернее, особый подотряд продавщиц овощей. Я знала несколько таких женщин. Жуть. Обладая громадной физической силой, они в отсутствие грузчиков в одиночку ворочали стокилограммовые бочки. Они матерились, хлестали водку, как мужики, и дрались почти как мужики.

И вот такая здоровенная бабища в безразмерном плаще-балахоне методично впечатывала в стенку тамбура молчащего замурзанного мужичка и вопила тем жутким криком, от которого оцепенел вагон. Увидев нас, она прекратила и вопль, и избиение. И, явно для нас, обратилась к другому мужику, здоровому, рыжеватому, в потешно напяленном треухе: «Твою жену оскорбляют, а ты молчишь?!» - «Жа-а- ну?», - нарочито придурочно протянул ражий. – «Ка –а-ку жа-а-ну??» - «Так я не жена тебе?!» - взвилась баба и, ухватив насмешника за грудки, начала уже его впечатывать в стенку тем же манером. Мы не стали наблюдать продолжение воспитательного процесса и вернулись в вагон.

Меня почти всегда прнимали за армянку, грузинку, гречанку, даже цыганку, редко определяя правильно моё происхождение. Но когда мы были рядом с Абрамом, каждый понимал: мы евреи. Его национальность написана на лице.

Вагон встретил нас молча, с интересом, жаждая рассказа о происшедшем. Щас! Раскройте ширьше уши! «Ну, чего там было-то?» - наклонилась к нам пожилая соседка. - «А вот вышли бы и посмотрели», - нелюбезно ответила я. И к Абраму: «Ну, и чего ты пошёл?» - интонацией и лексикой сварливой бабы, чтоб окружающим было и понятней, и не чересчур обидно, начала я . – «Тебе что, больше всех надо?!», - постепенно повышая голос. – « Смотри, сколько мужиков сидит!!» - почти в полную силу. - «И у каждого задница к скамье приклеилась!!!» - крещендо. «Чего ты пошёл?» - спокойнее, выговор закончен. Ни одного протестующего возгласа не прозвучало. Абсолютная тишина. Я отомстила мужчинкам вагона за их коллективную позорную трусость, за свой рухнувший ледяной живот. И ушла в другой вагон. Абрам, молча улыбаясь, последовал за мной.

Криминальный авторитет

Года за два до замужества возвращаюсь я в десятом часу вечера. Вскочила в электричку за пару минут до отхода и привычно вперёд, из одного вагона в другой. Народу немного, всё видно, вижу, как в купе одиноко сидит женщина с накинутым на лицо белым носовым платком. Подхожу. - «Вам плохо?» Плечи её затряслись, она стала сползать на пол. Женщина грузная, одной мне её не поднять. Оглянулась, по проходу шла цепочка переходящих в соседний вагон. Впереди парень в ковбойке. – «Помогите, пожалуйста». Вдвоём мы подняли женщину, усадили её на скамью. Она сняла платок, вытерла им слёзы. Разговор завязался необязательный, неспешный, чтоб женщина ещё более успокоилась. Да, вот уж и в десятом часу электрички ходят редко. Опоздаешь, сколько времени придётся ждать. Люди бегут, а у кого сердце больное, тем каково… Хорошо хоть, двери закрываются, а раньше-то сколько смертных случаев было. Оказалось, мы все – реутовцы. Да, конечно, мы её проводим домой. Она живёт недалеко от станции, на улице Калинина, там остались ещё частные дома, с палисадниками.

Женщина почти успокоилась в разговоре, но неожиданно вновь встревожилась – какой чёрствый, нехороший народ у нас, все идут мимо, видят, что ей плохо, и ведь никто! никто не подошёл. «Только она подошла», - обратилась она к парню. Она страдала от несовершенства человечества.

Мы сошли с поезда и пошли, не торопясь. Был прекрасный лунный летний вечер, женщина о чём-то говорила и вдруг сказала: «Сын у меня сидит. В предварительном заключнии». – «По какой статье?» - стремительно спросил парень. Она ответила, и между ними начался словесный пинг-понг. Женщина подчинилась ритму парня, он быстро спрашивал, она быстро и чётко отвечала. Вопрос-ответ, вопрос-ответ… Сколько человек в камере? Как принимают посылки? Как часто допускают адвокатов? И прочее, прочее. «Как он юридически подкован», - подумалось мне. Я была лишняя, но уйти было как-то неудобно. Подошли к дому женщины. «Я к вам приду», - обещал парень, и я поняла, что так и будет, он не трепло. Мы вдвоём пошли к центральной улице Ленина. «Лина, мы с вами встретимся?» - неожиданно спросил спутник. – «Ну, зачем нам с вами это надо?» - усталым голосом немолодой, пожившей женщины отозвалась я. Чтоб не обижать его, де-ни мне, ни тебе встреча не нужна, баловство одно. Мне показалось, что он психанул, но внешне всё было спокойно. Он поспешил проститься и свернул в ближайший дом.

А спустя многие годы, уже в Израиле, я узнала, что тот скромный вежливый парень в ковбойке был крупный криминальный авторитет с известной кликухой. Что он отсидел немало лет в тюрьме по обвинению в убийстве (!) и был выпущен по амнистии. И как же мне повезло так мирно расстаться с ним…

Однажды ночью

И напоследок – об очень опасном происшествии, также связанном с поздней электричкой. Около 11 или в начале 12 свернула я на соседнюю улицу и была уже близко от нашего дома. Грузовик на большой скорости обогнал меня и резко остановился впереди, метрах в 50-60. Стоял он вплотную к тротуару, и мне надо мимо него пройти. А я не пойду. Стала в тень возле открытой двери освещённого подъезда ближайшего дома. Так и стоим – и грузовик, и я. Минут через 5-7 из кабины вышел водитель. «Ну, и чего ты не идёшь?» - спросил он. – «Поезжайте, поезжайте», - низким уверенным голосом, исключающим всякую фамильярность, ответила я. – «Вы уедете - я пойду». – «Я тебя всё равно поймаю», - злобно пообещал подонок, грохнул дверцей кабины и уехал.

Как он расчётливо поставил машину – между тем домом, где стояла я, и следующим всё пространство было засажено кустарником. Если б мне и удалось крикнуть – никто б не услышал, глухое место. Что был он насильник - без сомнения. Но, может быть, и убийца. А мне не с чем было идти в милицию. Я не видела ни его физиономии, ни номера машины. Абсолютно нормальный, обычный голос, без какой-либо приметы.

И опять, уже здесь, в Иерусалиме, недавно подумалось – надо было идти в милицию, но только к Тимохину.

Воплощением продажности милиции, её сотрудничества с преступниками для нас являлся Петунин, кавалер ордена Красного знамени за безупречную службу. Его жена-продавщица с милой улыбкой нагло обвешивала покупателей. Улыбчивый Петунин был самый настоящий оборотень в погонах – взяточник, провокатор, лжесвидетель.

Но был и Тимохин, честный и справедливый боец. Всем было известно, что при звонках в милицию он один-единственный отвечал: «Тимохин слушает». Он брал ответственность на себя. Он бы не отмахнулся, попытался расследовать. Надо, надо было идти к нему. Может быть, это помогло бы найти ночного выродка. Но я в то время, в середине 60-х, увы, не догадалась. Жаль, очень жаль…
Количество обращений к статье - 2028
Вернуться на главную    Распечатать
Комментарии (8)
Евгения Шейнман | 23.02.2016 04:26
Lina, присоединяюсь к хору хвалителей. Очень волнуют Ваши рассказики. Xотя у меня такого опыта и не было. Встреч с антисемитами - больше, чем достаточно, но в других обстоятельствах. Но написано так ярко, что я почувствовала себя в Вашей шкуре, извините за низкий стиль. Действительно, если бы Вы собрали все ваши рассказы - в их числе, и о Вашей родне, - в книжку, она бы пользовалась большим успехом
ГостьМихаил Марголин | 22.02.2016 20:57
Всякий раз я с большим интересом читаю творения Лины.Её воспоминания о буднях в московских электричках невольно заставили меня вспомнить эпизод возвращения из отпуска в 1946 году в пассажирском поезде Пятигорск - Баку. Пристегнутые флотским ремнем к поручню подножки вагона, мы с однокашником Мишкой Поповым, ныне заведующим кафедрой физики, провели практически целую ночь.В те годы, для 15 - летних подростков это было в порядке вещей. И нет ничего удивительного, что прекрасно изложенные воспоминания Лины для меня и моих сверстников, которых сегодня иногда именуют "дети войны",- очень близки.
Лина | 21.02.2016 21:28
Благодарю всех, приславших свои отклики, за высокую оценку моих заметок. Для меня главное было рассказать, ЧТО происходило в электричке. А вам понравилось и КАК это рассказано. Приятная неожиданность. Огромное спасибо.
Гость Арье-Лейб | 19.02.2016 21:36
Лина! Давно не читал Ваших историй из жизни Подмосковья. Здорово вы написали, весомо, грубо, зримо. Я год жил в Апрелевке в 50-е и 8 лет в Химках - одном из самых бандитских мест Подмосковья. Если учесть волну хрущевских амнистий - сколько криминала моталось по электричкам... Как хорошо вы передали эту гнетущую атмосферу страха - в битком набитом вагоне. Хоть я не был робок и моя физиономия вызывала у жидоедов соответствующую реакцию, но сколько раз я подвергался опасности для жизни, Бог меня хранил!
Привет Абраму. Издавайте книжицу! Желаю творческих успехов.
Александр Гордон, Хайфа | 17.02.2016 20:55
Очень хорошие рассказы. Спасибо.
Гость Акива | 17.02.2016 19:54
Прочитал без отрыва. Нет, Лина, НЕ рядовая ВЫ женщина всё-таки. Абраму с Вами наверное не скучно.
Irene | 16.02.2016 11:16
Очень живые воспоминания и прекрасно изложены (как маленькие остросюжетные новеллы). Читаются с большим интересом. Спасибо.
Юрий | 15.02.2016 12:32
Прекрасные воспоминания о тех годах, многое вспомнилось...
спасибо вам, Лина!

Добавьте Ваш комментарий *:

Ваше имя: 
Текст Вашего комментария:
Введите код проверки
от спама
 
Загрузить другую картинку





© 2005-2019, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com