Logo
8-18 марта 2019



Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!
Сегодня в мире
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19












RedTram – новостная поисковая система

Парк культуры
Встреча с Хармсом в… Иерусалиме
Леонид Вольман, Маале-Адумим

«Татьяна Александровна* сказала про меня,
что она не может понять, что во мне
от Бога и что от дурака…»

25 октября 1931 года. «Утро».

Он перелистывал поэтический сборник Даниила Хармса. Одно стихотворение заставило его отложить книгу и взять карандаш. На тетрадном листе в клетку он стал набрасывать смешные человеческие фигурки и делать к ним надписи: одна девочка, другая, третья… имена – Мотька, Сенька, Манька…

Он – известный художник, имеющий свою мастерскую близ парка Измайлово в Москве и почти ежегодно по два-три месяца работающий в предоставляемой ему студии в Париже, вдруг окунулся в атмосферу другой, когда-то прожитой жизни – вспомнил дворовых соседей из своего детства и что-то еще, ему хорошо знакомое и не исчезающее из памяти. И он вновь перечитал эти незатейливые 16 строк:

Одна девочка сказала: «гвя».
Другая девочка сказала: «хфы».
Третья девочка сказала: «мбрю».
А Ермаков капусту из-под забора
хряпал, хряпал и хряпал.
Видно вечер уже наступал.
Мотька с гавном наигрался и спать пошёл.
Моросил дождик.
Свиньи горох ели.
Рагозин в женскую баню подглядывал.
Сенька на Маньке верхом сидел.
Манька же дремать начала.
Потемнело небо. Заблистали звёзды.
Под полом крысы мышку загрызли.

Спи мой мальчик не пугайся глупых снов.
Глупые сны от желудка.


Это стихотворение стало основой для недавнего совместного проекта иерусалимского издателя Леонида Юниверга и московского художника Алексея Бобрусова. Их творческий союз породил необычную книгу Хармса и о Хармсе.

Обложка книги Д.Хармса

На первый взгляд – издать одно стихотворение Хармса, то есть представить читателю только полтора десятка строк первого нарушителя «обычных правил рассуждения о смыслах» (Хармс) вне остального творческого корпуса, и сопроводить их лишь краткой биографической справкой о поэте – показалась затеей просто безумной. Но это показалось только вначале…

Стихотворение Даниила Хармса «Одна девочка сказала «Гвя» не предназначено для читателя, привыкшего к «чрезмерному морализму русской культуры» (В. Ерофеев «Русские цветы зла»). Здесь можно согласиться с Виктором Ерофеевым, заявившим: «В литературе, некогда пахнувшей полевыми цветами и сеном, возникают новые запахи, это вонь. Все смердит: смерть, секс, старость, плохая пища, быт…». Этот мир, на который смотрит Хармс, разграфлен и расчислен, этот мир крайне детерминирован, где каждое следствие имеет свою причину, а причина – следствие. На этот мир Хармс смотрит глазами «охотника эпохи неолита» (Геннадий Гор, «младший обэриут», писатель-фантаст), и его зрение отлично от зрения окружающей его толпы. В этом мире «новая речь» кажется речью безумца: не случайно странности поведения и творчества Хармса многие объясняли, да и продолжают объяснять, отклонениями в психике. В письме к актрисе ТЮЗа Клавдии Пугачевой от 16 октября 1933 года Хармс называет психические отклонения той «неблагозвучной» категорией, которая «делает гения».

Дмитрий Токарев, составитель книги «Даниил Хармс. Явлений пламенных речей…» (СПб., 2014.) замечает, что «элементы патологии действительно были свойственны сознанию Хармса, но важно, что Хармс не теряет способности к рефлексии, к осознанию своей «инаковости», «выключенности» из мира: он понимает, что не похож на других, и делает свою непохожесть элементом своей поэтической системы».

Персональный ряд стихотворения «Одна девочка сказала…» представляется поначалу сборищем идиотов. Так, в прелюдии одна девочка говорит: «гвя», другая произносит: «хфы», а третья отзывается: «мбрю». Они понимают друг друга, но мы их – нет. Если они играют так и согласны между собой, то мы остаемся в растерянности. Язык девочек сводится к произношению звуков, там согласные играют доминирующую роль. Здесь – не явление «звездного языка» по Хлебникову, где звуки должны передавать любые значения, но – путь к абсолютному регрессу человеческого языка. Недаром писал Николай Заболоцкий своему собеседнику-чинарю А.И. Введенскому: «Только гласная может заставить стихи плыть и трубить, согласные уводят к загробному шуму».

Таков пролог – сразу открывающий ворота в безысходность.

Посмотрим на другие фигуры: «Ермаков», «Мотька», «Рагозин», «Сенька», «Манька»… Они что? Обитатели того же дурдома?


Иллюстрации Алексея Бобрусова

Да, они в книжке нарисованы смешно. И поступки их смешные. Смешно ли нам?

При внимательном и вдумчивом чтении текста мы замечаем, что эти вроде бы смешные «герои» приобретают иной, трагический облик. Рассматривая эти фигуры, мы начинаем ощущать бессилие неких зомбированных личностей, рожденных в атмосфере социального устройства СССР в 30-е годы, не представляющих, более того, не желающих знать другой жизни.

Стихотворение «Одно девочка сказала…» выбрано не случайно, оно как зеркало отражает очень серьезный пласт творчества Хармса. «Герои» текста, как и персонажи других хармсовских произведений, даже и не являются личностями, но представляют набор определенных значений. Рисунки «героев» в книге напоминают условность в детском рисунке, в котором легко можно заменить один нос на другой, одно ухо на другое, одну ногу на другую. Эти «смешные» человечки становятся знаками этических реалий, признаками общечеловеческих проблем, и одна из них – глубинный абсурд человеческого существования. Таков текст Хармса: вечные темы в русской литературе заменены «инфантильным стилем повествования» (Александр Кобринский), и от этого общая картина человеческого общежития становится более рельефной, более пронзительной.

Д. Хармс. Автопортрет. 1933. Карандаш

В конце стихотворения Хармс, называвший себя «доктором общественного желудка», делает попытку «чудесным образом заколдовать зло, рассказать о нем в шутовской манере, незаметно заменить добром (строка «…заблистали звезды» как бы утишают горечь от услышанного и увиденного), «перековать мечи на орала» (В. Ерофеев), но, тем не менее, – финал превращается в невольную пародию на счастливый конец из-за своей сказочности. Увы, – «глупые сны» исполнены иронии и… жалости к своим персонажам, обреченным на свое абсурдное бытие. И здесь, в финале, вспоминается запись Леонида Липавского в своих «Разговорах»: «… мы говорили с Н.М. (Олейниковым – Л.В.), что когда-то было там ницшеанство и всякое такое, вроде богоборчества, а теперь у тех людей, наверное, одна мечта, чтобы их не притеснял и уважал управдом».

Стихотворение «Одна девочка сказала…» написано в 1937 году, а в марте того же года, в третьем номере журнала «Чиж» было опубликовано стихотворение «Из дома вышел человек», после которого Хармса не печатали в течение года.
Обычным явлением в доме Хармса стал голод. И тогда он написал:

Так начинается голод:
с утра просыпаешься бодрым,
потом начинается слабость,
потом начинается скука,
потом наступает потеря
быстрого разума силы,
потом наступает спокойствие.
А потом начинается ужас.


Голод и стал физическим убийцей Хармса, когда в блокадном Ленинграде его заключили в палату для умалишенных.

Предполагается, что сумасшествие Хармс сыграл, как классический клоун. Клоунскую маску великого трагика разгадал художник Алексей Бобрусов, автор иллюстраций к стихотворению. Он придумал документ НКВД: «Учетно-статистическую карточку «Личного дела» Даниила Ивановича Ювачева-Хармса за номером 5107. «Начато – 5 сентября 1941 г.» (Таким образом нам напоминают следующее: Хармс, арестованный 22 августа 1941 года «за пораженческие настроения», спасаясь от грозящего ему в военное время расстрела, в эти сентябрьские дни симулирует психическое расстройство.) На стилизованной папке его «Личного дела», в которую заключена 36-страничная книга Хармса, есть размашисто написанные строки сотрудника НКВД – «В архив – 2 февраля 1942 г.» (Вероятная дата смерти Хармса).

Картонная папка "Личного дела…"

В правом углу картонной папки, имитирующей «документ» (в ней «спрятан» факт «вины» осужденного – исполненный «ереси» текст стихотворения), наклеена фотография Хармса 30-х годов, изображающего своего мифического брата – «Ивана Ивановича Хармса, бывшего приват-доцента Санкт-Петербургского университета». Наклеивание фотографии «приват-доцента» впрямую перекликается с элементами пародирования, остранения, которые составляли суть хармсовской клоунады. И читать это надо, видимо, так: ушел в небытие не Хармс, но кто-то другой, подставленный самим Хармсом.

Леонид Юниверг – издатель этого своеобразного книжного «памятника» Хармсу – включил в состав текста книги переводы стихотворения на английский язык и иврит. Перевод стихотворения Хармса, выполненный членом Иерусалимского клуба библиофилов Константином Кикоином, блестяще владеющим языком, несомненно вызовет соответствующий отклик у англоязычных читателей. Надо полагать, этот перевод сможет дополнить известную антологию обэриутов, созданную американскими переводчиками Юджином Осташевским и Матвеем Янкилевичем, вышедшую в издательстве Northwestern University Press.

«Озвучил» стихи на иврите израильский писатель и переводчик Рои Хен. Он родился в семье марокканских евреев, но в возрасте 17 лет начал изучать русский язык и ныне совершенно свободно им владеет. Кроме сборника произведений Хармса, он перевел на иврит ряд сочинений Пушкина, Достоевского, Бунина, Шаламова. (Не лишним будет упомянуть, что Рои Хен является завлитом известного тель-авивского театра «Гешер»).

Если Хармс в переводе на английский выглядит естественно, поскольку эстетическим кредо обэриутов был парадокс, пришедший в литературу вместе с «Алисой в стране чудес» Льюиса Кэррола, вместе с английскими детскими стихами, воспроизводящими детский фольклор с его выворачиванием мира наизнанку, то переводы на иврит… вызывали сомнение. Нас всегда занимал вопрос, смогут ли ивритоязычные переводчики Хармса вырваться из плена буквального механического перевода, найти аналог хармсовского ерничества в чертах израильского менталитета и утвердительно сказать о своей работе вслед за Борисом Заходером:

Конечно,
Это вольный перевод!
Поэзия
В неволе не живет…


Однако, слово – Рои Хену:
‒ Первое, что я переводил – это Хармса (2003 год). Это первый перевод Хармса на иврите. Каждый приносит свое – мне показалось, что это важно. Во-первых, он нужен Израилю, потому что он пишет абсурд, а Израиль – страна абсурда. Во-вторых, потому что его не было на иврите и мне показалось, что он очень важный автор и надо, чтобы он был. И, в-третьих, потому что мне сказали, что его нельзя переводить. Как только мне это сказали – я решил попробовать. <…> Я переводил «Случаи» все, «Старуху», стихи разные… (Из интервью Марины Тимашевой. Радио «Свобода», 1 марта 2011 г.)

У Сэмюэля Беккета, в одной из его пьес, был персонаж по имени Безымянный. Он любил говорить: «Для удобства рассказа я вынужден считать, что мое пребывание здесь имело начало». Человек, трепетно и суеверно относившийся к сочетанию букв в своем имени, Даниил Хармс пребывал «под временным небом» предсказуемо мало. Но это пребывание «имело начало». Большая человеческая Игра, называемая искусством, включила в себя начало новых пасьянсов из рук «человека в клетчатых штанах», человека в маске, Даниила Хармса. А два больших мастера – Алексей Бобрусов и Леонид Юниверг – в полном содружестве с правилами этой игры – получили свою вневременную прописку в чудесной стране, которая называется Хармсиада.

А сейчас пришло время рассказать, каким эхом в книжном мире отозвалось появление новой книги Хармса.

В первой половине июня 2015 года в Москве, в Государственном литературном музее, состоялась выставка «Эти девочки не живут на улице Данте. Иллюстрации Алексея Бобрусова к произведениям Даниила Хармса и Исаака Бабеля». Вместе с открытием выставки состоялась презентация книги, о которой мы рассказали, а также нового библиофильского издания – рассказа И. Бабеля «Улица Данте» (2015, с иллюстрациями А. Бобрусова и аналитическими статьями литературоведов Е. Погорельской и А. Жолковского), также вышедшего в издательстве «Филобиблон». Обе эти книги, весьма сложные в полиграфическом отношении, были мастерски изготовлены в скромной иерусалимской типографии "Ной", основанной и свыше 20-ти лет руководимой Александром Нарезным.


В конце июня 2015 года в Москве были подведены итоги конкурса АСКИ (Ассоциации книгоиздателей России) «Лучшие книги 2014 года, который проводился в 24-й раз. В шорт-лист по номинации «Лучшая книга русского зарубежного издателя» вошла книга-стихотворение Даниила Хармса «Одна девочка сказала "Гвя"». Издание было удостоено Диплома АСКИ.

Чуть позже, в сентябре этого года, был награжден Дипломом Всероссийского конкурса «Образ книги» и создатель художественного облика этого раритетного издания – Алексей Бобрусов.

*) Татьяна Александровна – Т.А. Липавская (Мейер) – жена поэта Леонида Липавского, сподвижника Хармса. Погиб в ноябре 1941-го под Петергофом.

Коротко об авторе

Вольман Леонид (р. 1947)
около 25 лет проработал в московских букинистических магазинах, а в последние годы перед репатриацией был товароведом в сети книжных магазинов Союза театральных деятелей России.

В Израиле с 1991 г.
Живет в Маале-Адумим.

Член Иерусалимского клуба библиофилов с 1998 г.

Автор ряда статей и рецензий в альманахе "Иерусалимский библиофил" и в местной печати, а также нескольких документальных видеофильмов.
В "МЗ" публикуется впервые.
Количество обращений к статье - 1600
Вернуться на главную    Распечатать
Комментарии (1)
Гость | 26.02.2016 18:56
Фантастическая по уровню и информативности публикация. Истинные люди культуры живут среди людей, и не плавают на поверхности расхожих мнений и интересов. Таких людей, как автор этой публикации, я всегда находил, и они на долгие годы были моими учителями, сами не зная об этом. Леонид Вольман - редчайший знаток разнообразных аспектов культуры, её людей, исторических обстоятельств, творческих судеб и портретов, живого действия в разнообразных странах и ментально-языковых средах. Автор публикации не только блестящий культуролог, но и парадоксалист. Тандем Хармс - Хен приведен как нельзя более уместно: символический "островитянин Чармс" и символический "сын магрибской пустыни" - оба актеры, переводчики, драматурги и поэты - символизируют вечность культурных ценностей и их неподвластность любым рамкам и барьерам.
Я всегда говорил, что Израиль в культурно-этническом плане и в аспекте культурной экологии - место на земле уникальное. В биогеографии такие места сохранения информационного разнообразия зовутся азилями. Появление на страницах этого международного электронного издания публикации Леонида Вольмана из Маале Адумим - наглядное тому свидетельство.

Добавьте Ваш комментарий *:

Ваше имя: 
Текст Вашего комментария:
Введите код проверки
от спама
 
Загрузить другую картинку





© 2005-2019, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com