Logo
8-18 марта 2019



Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!
Сегодня в мире
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19












RedTram – новостная поисковая система

Времена и имена
Д-р Кауфман: прошлое
всегда со мной...
Сергей Шафир, Ашдод

(Продолжение. Начало в «МЗ», № 517-519)

ГЛАВА 16
НА СВОБОДЕ


***

Я начал работать в поликлинике. Когда я, впервые подходя к месту работы, стал расспрашивать, где тут поликлиника № 10, мне указали на стоящий в грязной яме барак, длинный, низенький, покривившийся. Такой же убогий, как и все соседние бараки.

Бараки Старого города

А внутри? Грязный деревянный пол, весь в щелях, полумрачные кабинеты, и там пол в щелях, доски проваливаются. На приеме мерзнешь, несмотря на паровое отопление. Мыши бегают по комнате. Вечно нет воды в поликлинике – не действует водопровод. Таскают воду санитарки ведрами издалека, а то и этого нет: – сидят день-другой без воды. Уборных нет в бараке. Уличная уборная находится на расстоянии квартала от поликлиники. Грязная, занесенная снегом. Так и в других поликлиниках.

Зато Горздравы, Облздравы с председателями, сотрудниками-чиновниками помещаются в благоустроенных двухэтажных домах со всеми удобствами. А для больных нет и самых примитивных удобств. Они ждут часами в холодном помещении, мерзнут. Больных много. Район обслуживания очень большой. Поликлиник в городе мало. Еще хуже обстоит дело с больницами.

Попасть в больницу – дело очень трудное: нет коек. Бывает так, что больного возит амбуланс из одной больницы в другую, в четыре-пять больниц, пока его куда-либо примут, а то и вовсе не примут. И это в большом городе, где сотни шахт, медицинский, педагогический, политехнический институты!

Сталинский проспект (памятник Сталину слева)

Вхожу в жизнь. Поневоле. С грустью, с болью смотрю, как живут, что делается. Иду по Сталинскому проспекту – главная, широкая улица, в конце - площадь, на ней Дворец культуры горняков – хорошее, красивое здание, напротив монумент И. В. Сталина во весь рост.

Доктор Кауфман с сотрудниками поликлиники

Прошла неделя-другая. Уныло течет моя жизнь. Целый день в поликлинике. Прихожу домой – читаю. Еврейской литературы, книг о еврействе нет. Нет признаков еврейской жизни.

Беседую со своими хозяевами, знакомыми.
– Что у вас тут в городе есть еврейского? Есть еврейская община? Библиотека? Какая-либо еврейская организация? Клуб? Школа?
- Ничего нет.
- В Караганде свыше 3000 евреев. Есть только где-то в глуши, в Старом городе, синагога, молитвенный дом. Ох, как трудно добраться туда! И больше ничего нет. Нигде нет, – говорит хозяин.

Его старушка-мать выносит мне старый, потрепанный сидур, молитвенник, и махзор на Иом-Кипур. И это все, что уцелело. Все, что есть...

Я знал о разгроме еврейской культурной жизни в Советском Союзе в 1948 г. Со мною в советских концлагерях сидело немало еврейских писателей, поэтов, журналистов, учителей, еврейских певцов и артистов – жертв сталинского похода на еврейскую культуру.

Уничтожена еврейская культурная деятельность, закрыта еврейская пресса, школы, еврейский театр. Но все же, что есть еврейского тут в городе, где свыше 3000 русских евреев, евреев из Бессарабии, Прибалтики, Литвы, Польши, Витебска, Могилева, Минска?! Я не верил, я не хотел верить, не мог допустить мысли, что ничего нет.

С.Ш.
Дом семьи Бортман находился на окраине Нового города. Я хорошо знал этот район с трамваем, который возил людей в Старый город и Майкудук.

Старый город, где находилась синагога

А. Кауфман:
В ближайшее воскресенье, когда я был свободен от работы, я отправился в синагогу, в Старый Город. Ехать далеко, трамваем. Спускаюсь вниз по грязи, навстречу мне средних лет мужчина. Спрашиваю, где тут синагога. Он всматривается в меня и спрашивает на идиш:
– Еврей?
– Да, еврей.
– Что у вас, иорцайт? Я габай синагоги.
– Очень приятно. Вас я и хочу видеть, хотя «иорцайт» у меня нет.
– Пойдемте в синагогу, - сказал он и вернулся со мною туда, откуда шел.

Он – габай синагоги, он же и шамес. Он староста синагоги, он казначей и он «служка». Он снял замки с дверей убогого домика, и мы вошли в переднюю комнату, которая в дни больших праздников бывает заполнена молящимися, что я сам видел в вечер Кол-Нидрей, в Йом-Кипур 1956 г. В передней стоит длинный стол и по обеим сторонам его длинные скамьи.

Мы уселись на скамьях за столом, друг против друга. Я ему оказал, что я всего несколько месяцев живу в этом городе. Приехал сюда не по доброй воле, я как бы в ссылке. Я еврей, которому близко, дорого все еврейское, национальное. Я хочу знать о еврействе и евреях вашего города. Хочу нащупать пульс еврейской жизни, если он еще где-либо бьется.

Он поинтересовался, откуда я, чем занимаюсь, где живу. Целых два часа мы беседовали.

– Евреев в Караганде много, очень много, - сказал он. - И в соседних городах (в 45-40 км) много евреев. И все это настоящие евреи, из еврейских городов России. Единственное еврейское, что есть в К., - вот эта бедная синагога. Больше ничего еврейского нет, даже школы еврейской, хедера, нет. Кое-кто сам обучает своих детей еврейской грамоте. Но что из этого получается? В синагоге нашей мы молимся ежедневно утром. В будни бывает человек 10-11, а по субботам приходит человек 25-30. Это все. Здесь мы встречаемся и после молитвы делимся нашими горестями, выкладываем друг другу всё, что наболело на душе.

Многие боятся ходить в синагогу, – как бы это не было зачтено им. Религия, вера – это же контрреволюция. Общин еврейских нет. Это нельзя. Но для существования синагоги должен быть ее «хозяин» – «Союз верующих евреев». Для получения разрешения на «Союз верующих» требуется не менее 30 подписей, желающих этого объединения. И вот в течение почти полутора лет мы среди 3-3, 5 тысяч евреев не могли собрать тридцати подписей.

Нашлись 17-18 престарелых евреев, которые дали свои подписи, а большинство боялось. С колоссальным трудом удалось нам в течение полутора лет собрать еще 12 подписей. И в синагогу ходить боятся, хотя в Йом-Кипур бывает все же человек 200-250, в особенности к Кол-Нидрей. Есть люди, которые тайно жертвуют на синагогу, приносят пожертвования, но не хотят взять квитанции, не называют своей фамилии.

В канун Йом-Кипура многие приносят в синагогу свечи (стеариновых свечей нет, и парафиновые достать очень трудно).

Вот этот кусочек земли, вот этот домик – это все еврейское, что есть у нас, все, что еще сохранилось у нас. И так не только у нас, а во всей стране. Есть хорошие евреи среди интеллигенции. Они постятся в Йом-Кипур, молятся у себя дома, но в синагогу боятся ходить – как бы им не припомнили когда-нибудь об их «реакционности» и «контрреволюции»...

Мы расстались с габаем синагоги. Было тяжело на душе. Больно. Боже мой! Что это? Русское еврейство? Этот неисчерпаемый источник духовной силы для еврейства всей диаспоры? И без языка, немой. Без школы, без учения, без книги. Без прессы, без живого еврейского слова. Я шел, не переставая думать об этой трагедии нашего народа, русского еврейства.

И Бялик пришел мне на ум:

Как сухая трава, как поверженный дуб.
Так погиб мой народ – истлевающий труп...


В ближайшую пятницу вечером я снова пошел в синагогу. Я хотел видеть евреев, которые остались «евреями»... Я тосковал по ним. В синагоге было человек 15, почти все пожилые люди, старики, некоторые еле передвигались. Я молился вместе с ними. Каждый сказал мне «шалом», приветствовал. Ведь это событие – появление нового лица в синагоге. Да еще доктора. (Габай уже рассказал им обо мне).

***

Вышел я часа в 4 дня из здравпункта шахты, мне навстречу от автомобиля идет человек лет 45. Он обращается ко мне:
– Вы д-р К.? Я инженер Г. Я Вас жду. Вы меня знали еще с детства. Я – сын учителя Г., из Харбина. Садитесь в автомобиль, я Вас доставлю домой. Хочу с вами побеседовать.

Этот инженер, еврей, сын еврейского учителя, которого я хорошо знал, вырос в Х-не, учился в еврейской школе, вращался в кружке еврейской молодежи. К себе пригласить этот инженер, к своему сожалению, как он сказал, не может.

Мы беседовали в автомобиле. Более часа катались. Он рассказал мне о своем отце, учителе. Отец приехал к нему в СССР, хота сын настойчиво рекомендовал ему не приезжать.

Но отец приехал. Был арестован (еврейский учитель – контрреволюционная деятельность!) и погиб в лагере. Инженер всегда начеку. Боялся открытой встречи со мною. Он расспрашивал меня о жизни там, в еврейском государстве. Жадно слушая, ловил каждое мое слово. Через месяц мы с ним еще раз встретились, таким же образом, в автомобиле, колесили по разным улицам и закоулкам. Я показал ему несколько полученных мною из Израиля видов (открыток) Тель-Авива, Иерусалима и др. Он рассматривал и заметно волновался.

– Я не единственный, кто хочет это видеть, кто хочет знать все о нашем народе там, в Эрец Исраэль, - сказал он.

***

Среди еврейского населения Караганды были находящиеся в ссылке по отбытии срока заключения в лагерях сионисты, пострадавшие за сионистскую деятельность. Я знал о таких 9-10 сионистах. Их, может быть, было гораздо больше. Но ведь об этом не говорят, не рассказывают, боятся. Большинство из них боялись встречаться со мною. Во всяком случае, первое время, полгода – год, были очень осторожны, боялись.

И, пожалуй, не без основания. Слежка идет вовсю. Но с одним сионистом, инженером, занимавшим хороший пост в государственном институте прокладки шахт, я очень часто встречался. Мы были очень дружны и близки. Он жил со своей семьей недалеко от моей квартиры, и я, бывало, иногда ночевал у него, ибо ночью добираться домой одному небезопасно.

Это был хороший, преданный сионист, интеллигентный, культурный человек. Он знал хорошо иврит (окончил еврейскую гимназию в Вильно), активно работал в свое время в сионистской организации. Как сионист был арестован и отсидел в тюрьме и лагере положенный срок. Он жил в Караганде с женой и сыном (и жена отсидела срок в лагере). Наше национальное дело сближало нас. И мы часто нелегально слушали ночью радиопередачи из Израиля.

***

В апреле 1957 г. я был приглашен на сейдер. Пригласили меня муж с женой, незнакомые люди. Муж якобы знает меня по лагерю в С., где и он был среди заключенных. Я его не помнил – евреев среди 14 тысяч заключенных в этом лагере было много. Чета снимает комнату в квартире инженера-еврея в Новом городе. Сейдер коллективный. Я не знал, как быть. Людей этих я не знал. Кто они? Коллективный сейдер... в Советском Союзе!? В этих условиях постоянного страха...

Я не обещал и, поблагодарив за внимание и оказанную мне честь, уклончиво сказал:
– Постараюсь прийти.

Но они не сдаются, требуют обещания обязательно прийти:
– Вас все хотят видеть, все, кто будет там.

Пришлось обещать. Но про себя я решил предварительно узнать об этих людях, об инженере, в квартире которого состоится этот коллективный сейдер. Мне очень хотелось быть в еврейской среде и на таком торжестве, как сейдер. Муж с женой еще просили меня, чтобы я «правил» сейдером. Это желание всех, сказали они. Но я в недоумении – кто они? Что за странное дело?

Назавтра к моему домохозяину пришел его дядя, пожилой человек, одессит. Здесь, в Караганде, он в ссылке, работает инженером, занимает хороший пост. И он обратился ко мне:
– Пойдете на сейдер к Л.? Пойдем вместе.

Оказывается, и он приглашен. Он хорошо знает инженера, в квартире которого устраивается сейдер, это его сослуживец. Мужа с женой он не знает. И мы вместе пошли на сейдер. К неизвестным мне людям. Я все же шел робко, с оглядкой, помня «всевидящее око» КГБ, МВД... Пошел, быть может, «рассудку вопреки, наперекор стихии»...

Караганда, проспект Ленина

Пришли в 8 часов вечера, уже темнело. Дом на Ленинском проспекте, вход со двора, 3-й этаж. Все уже в сборе. С нами 22 человека. Окна занавешены. Большая комната, накрытый стол. Празднично. Бросается в глаза – много молодежи. Среди присутствующих лишь одна моя знакомая, врач. Мы с ней встречались несколько раз в двух лагерях. Она отсидела свои «законные» десять лет и работала потом врачом санотдела, в качестве таковой приезжала в лагерь, где мы и встретились несколько раз. Она уже тогда числилась «вольной», я был заключенный. Теперь мы с ней встретились на «воле», в ссылке, на сейдере...

Мне дали «агаду» пасхальную, изданную в Москве раввином Шлифером. Пару лет тому назад московскому раввину Шлиферу удалось получить разрешение напечатать очень ограниченное количество еврейских религиозных книг (сидурим, агад) – был такой единственный, случайный момент...

Усадили меня на почетное «королевское» место, и я справлял сейдер. Но по-современному. Читал текст агады и пояснения давал в свете нашей истории и наличия Государства Израиль. Я видел еврейскую молодежь, выросшую в Советском Союзе, которой многое странно, которая, быть может, не знает и не слышала о трагедии 9-го ава, о борьбе Иегуды ха-Маккаби, о билуйцах, халуцианстве, о непобедимой силе еврейского духа.

И в этом смысле я освещал пасхальную агаду с ее верой: – «Ныне мы здесь, а в будущем году - в стране Израиля». Молодежь и все другие меня жадно слушали. Я познакомился с обществом. Нас было 22 человека. Что же за люди это были? 9 бывших заключенных, отбывших сроки наказания, среди них пять - за сионизм и еврейский национализм.

Среди справляющих сейдер – одиннадцать молодых людей лет 19-25, остальные в возрасте 30-45 лет, и нас лишь двое пожилых, перешагнувших 65-летний возраст. Среди молодежи – 6 студентов-медиков, два молодых врача, два молодых инженера, зубной врач, провизор.

Среди студенческой молодежи – один бывший лидер комсомола, только что закончивший пятилетний срок в лагерях. Он на втором курсе мединститута, знает иврит. Еще два студента и одна студентка знают иврит. Знают иврит и зубной врач (из Латвии), и провизор (из Ковно), окончившие гебраистские гимназии «Тарбут».

Зубной врач, активный сионистский деятель, отсидел 10 лет за сионизм. Теперь работает зубным врачом в Караганде. По окончании сейдера мы все уселись кругом. И молодежь стала петь песни – израильские песни, на иврите, песни наших дней, песни, рожденные в государстве Израиль.

Трое-четверо из молодых говорят между собой на иврите. Я был поражен, не верю своим ушам, тому, что вижу. И слезы стоят у меня в глазах. Мы пробыли до 6 часов утра. Куда пойдешь ночью? Опасно. Домой шли втроем – зубной врач, провизор и я. На душе было и радостно, и больно. Тайный сейдер, с опаской... Марраны.

Через два дня провизор был вызван в МГБ. Допрос: зачем собирались ночью (в ночь сейдера), что было там, что за песни пели, какие речи были...

«Именины были, – ответил он. - Пели песни народные, веселились, гуляли». Так он рассказал нам. Меня не вызывали и, видимо, никого другого. Дело как будто осталось «без последствий». По крайней мере, без видимых последствий...

Я после сейдера неоднократно встречался с этой молодежью, поведал им многое, чего они не знали, о чем не слышали, не читали. У них был большой интерес к еврейству, а в особенности к Израилю. Они мечтали об Израиле и верили, что еще будут там, на нашей Родине.

* * *

Отрывки из воспоминаний доктора Кауфмана
о своей жизни в Караганде печатаются с сокращениями


(Продолжение следует)
Количество обращений к статье - 2184
Вернуться на главную    Распечатать
Комментарии (0)

Добавьте Ваш комментарий *:

Ваше имя: 
Текст Вашего комментария:
Введите код проверки
от спама
 
Загрузить другую картинку

* - Комментарий будет виден после проверки модератором.



© 2005-2019, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com