Logo


Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!


RedTram – новостная поисковая система

Парк культуры
Три родинки
Борис Сандлер, Нью-Йорк

По широкой асфальтовой дорожке в бруклинском Марин-парке прогуливался невысокий человек, весь вид которого выдавал в нем любавичского хасида. Более того, немалочисленные члены хабадской общины Боро-парка легко смогли бы назвать его по имени - реб Мейер Окунь, «семейный сыщик». Руки, заложенные за спину, служили противовесом его солидному животику, который при каждом шаге разрезал прозрачные волны воздуха. После сытной пасхальной недели, наполненной всевозможными вкусностями - фаршированными гусиными шейками в муке из мацы с жареным луком, красным свекольным борщом, кнейдлах с хреном и прочими лакомствами - нет ничего лучшего, чем попытаться немного сбросить вес. Но, по правде говоря, чем больше он гулял, ощущая, как его сосуды и все тело наполняются пьянящей свежестью дня, тем больше разыгрывался его аппетит. Впрочем, при его скорости движения только черепах и ловить. Ну, вот — уже на втором круге его нагнали две беременные женщины. Он заметил, как, поклонившись ему, они обменялись улыбками.


Реб Мейер уселся на одну из скамеек, словно специально расставленных вдоль всей пешеходной дорожки, чтобы приманивать таких же, как он, «атлетов». С зеленого поля, раскинувшегося посреди парка, доносились крики разгоряченных бейсболистов – эту игру, бейсбол, острый ум реб Мейера так никогда и не смог постичь. Много лет назад, будучи еще учащимся иешивы и «зеленым» эмигрантом, он попытался расспросить об этом своего приятеля. Тот поглядел на него, как если бы русский иешиботник хотел уточнить день прихода Машиаха, и гордо сказал: «Надо родиться в Америке, чтобы это понять!».

Каждый раз, когда он глядел на мальчишек, с азартом носившихся по зеленому полю, он вспоминал далекие дни собственного детства: другое время, другой мир, даже имя у него было тогда другое – Мирон. Единственный сын немолодых родителей - его отец прошел фронт, а мама пережила лагерь в Транснистрии – их сын появился в этом мире запоздалым созданием, пережитком ушедших племен – слабенький, маленький, тощий, да вдобавок еще и с большой головой, так что сначала все думали, что у него гидроцефалия, водянка, попросту говоря, и что на этом свете он долго не задержится. Всё, однако, закончилось достойно: он стал лучшим учеником в школе и окончил ее с золотой медалью.

Мирон вырос в Марьиной роще, где его родители работали в больнице. И вот в этом-то районе на севере Москвы, который был известен как рассадник разбоя, воровства и бандитизма, и пристанище человеческих отбросов, которые столица выталкивала на окраины, находилась единственная синагога, сохранившаяся под надзором советского правительства с 1920-х годов. Деревянная, из бревен и досок, она не являла собой шедевр архитектурного искусства, но простояла семьдесят лет, избежав разрушений и пережив все антирелигиозные кампании, как будто сам Господь оберегал ее от злодеев. В начале 1990-х, когда официальная хранительница синагоги – Советская власть - пала, вместе с ней исчезла и «советская синагога» в Марьиной роще, подожженная холодной зимней ночью.

Когда реб Мейер, живший тогда уже в Нью-Йорке, узнал о пожаре, он готов был бросить все и лететь в Москву, чтобы провести там собственное расследование; он был уверен, это местные бандиты-антисемиты подожгли синагогу. Однако случилось иначе. Человек, близкий к самому Ребе, дал ему понять, что не следует этого делать, поскольку пострадало только прогнившее дерево, а арон-кодеш со священным свитком Торы и книгами огонь не тронул. С божьей помощью и при финансовой поддержке нескольких местных богачей уже заложена новая роскошная синагога из красного кирпича.

Мирону было лет двенадцать, когда он познакомился с Лазарем Ароновичем, и это знакомство, можно сказать, перевернуло всю его жизнь. Лазарь Аронович был их новым соседом. Его рыжая борода, густая и широкая, притягивала мальчика как огонек, ведущий заблудившегося сквозь темную ночь. Уже позже Мирон разглядел зеленые смеющиеся глаза нового знакомца, имевшего обыкновение сидеть на скамейке возле подъезда.

Реб Мейер хорошо помнил ту первую встречу с Лазарем Ароновичем, который позже стал его ребе и открыл ему совсем другой мир. В Марьину рощу Лазарь Аронович приехал из молдавского городка Резина после смерти жены. Хасид Рыбницкого цадика, ребе Хаим-Занвла, он поменял свой дом с двором и небольшим хозяйством на одну комнату в двухэтажном старом доме, где жила также семья доктора Окуня. Он обосновался в Марьиной роще по одной лишь причине – из-за веры; ведь здесь была настоящая синагога с арон-кодешем, и всегда был миньян для молитвы.

— Я смотрю, тебе нравится моя борода? — обратился к нему новый жилец. — Подожди, и у тебя такая будет.

Его борода стала еще шире от улыбки, и он добавил: — Борода делает старше, но не делает умнее.

Он плохо говорил по-русски, к тому же неправильно выговаривал букву «ррр», будто полоскал горло. Мирон, когда только начал ходить в школу, тоже картавил; он очень хотел научиться говорить «кукуррруза», чтобы мальчишки не дразнили его, и, в конце концов, своего добился. Нового знакомого гортанное «ррр», похоже, совсем не беспокоило. Он слегка потеснился, приглашая мальчика сесть рядом.

— Давай знакомиться, — предложил он и назвал свое имя, которое для Мирона тоже звучало очень странно: — Лазарь Аронович...

То было счастливое время летних каникул. В пионерский лагерь Мирону ехать не разрешили из-за постоянных простуд, поэтому он почти все время сидел дома один, читая или собирая что-нибудь из «Набора юного конструктора», который ему подарили на день рождения. С тех пор, как в доме поселился новый сосед, Мирон каждый раз выглядывал из окошка во двор: не сидит ли старик на скамейке? Завидев его, Мирон запирал дверь на замок и устремлялся по ступенькам вниз. Ключ на веревочке, надетой на шею, весело барабанил по груди.

Лазарь Аронович уже вышел на пенсию, однако дома ему не сиделось; несколько раз в день он куда-то исчезал, а в субботу так и вовсе пропадал где-то чуть ли не целый день. Когда Мирон рассказал об этом дома, отец объяснил сыну, что Лазарь Аронович - верующий и каждый день ходит в синагогу…

Белка прыгнула на скамейку, где сидел реб Мейер. Задрав хвост, она на мгновение уставилась человеку в глаза. Не надо обладать мудростью царя Соломона, чтобы понять, о чем говорил ее просительный взгляд. «У тебя же найдется для меня кусочек чего-нибудь вкусненького?». У реб Мейера, разумеется, было чем с ней поделиться. Жена никогда не забывала положить ему в карман «что-нибудь пожевать» перед тем, как он собирался выйти из дому. Он достал пакетик, отломил от питы кусочек и пододвинул ближе к зверьку: «Ешь! Это кошерно!». Не прошло и секунды, как белочка, схватив «лакомство», занялась едой, только ее хвост мелькнул в воздухе, как бы говоря «зай гезунд!». Довольный реб Мейер еще раз потянулся рукой к пите и отщипнул - теперь уже для себя - несколько кусочков сыра...

Лазарь Аронович все время носил с собой потрепанную книгу, обернутую в свежий номер газеты «Московская правда». Мирон уже знал, что это не простая книга, а «Махзор», что написана она на святом языке, который сосед называл «лошн-койдеш». Однажды сосед наклонился к Мирону и, тыча указательным пальцем в книгу, прошептал: «Снаружи правда сегодняшняя, а внутри – правда вечная».

Лазарь Аронович постоянно как бы проглатывал русские слова, мешая их с идишем. Мирон наслаждался этими словечками, как изюминками. К концу лета он уже сам вставлял в свою речь идишские слова, чтобы Лазарь Аронович лучше его понял. Однажды, когда отец Мирона что-то у него спросил, сын, увлеченный игрой, ответил ему на идише. Отец странно на него посмотрел, но ничего не сказал.

В один из тех дней, лежа уже в постели, Мирон услышал, как отец переговаривается с матерью:
— Не нравится мне его дружба с соседом, — сказал отец.
— Почему? Он хороший человек и положительно влияет на Мирона, — ответила мама.
— Что ты называешь «положительно»? Он забивает ему голову своими дурацкими сказками, — уже громче возразил отец.
— У нас в гетто тоже был такой человек. Его звали реб Менаше. Вокруг него всегда собирались детишки, чьи мамы, бедняжки, погибли. Он доставал из кармана кусок макухи и делил его на крохотные кусочки. Он говорил детям, что это сладкие леденцы, и не надо их сразу глотать, а нужно держать во рту и потихоньку рассасывать. Они делали как он велел. Звонко причмокивали и слушали его чудесные истории. Особенно удавались ему пуримские истории, в которых Мордехай и царица Эстер водили за нос злого Амана и спасли евреев от неминуемой смерти…».

Мамин спокойный голос на минуту умолк, а потом снова послышалось: «Так дети засыпали, и не все из них просыпались наутро…»

— Что ты сравниваешь то время с сегодняшним? Я главврач больницы, я коммунист… Не хватало еще, чтобы моего сына увидели в синагоге! — едва ли не выкрикнул отец.
— Тихо! Мирон спит… — сказала мама.

Мирон повернулся лицом к стене и закрыл глаза, будто родители из кухни могли увидеть, что он еще не спит…

Воспоминания о «русском прошлом» прервал телефонный звонок. Он принялся хлопать себя по карманам, пока не нашел свой мобильник, который «щебетал» в верхнем кармашке рубашки. Вытащив aппaратик, он поднес его к уху:
— Алло! - выкрикнул он с ударением на «а», - реб Мейер вас слушает...

Звонивший был новым хозяином пекарни на авеню U, сыном прежнего владельца Йоси Клейнмана, с которым реб Мейер когда-то был знаком. Прошлым летом Йоси совершенно неожиданно умер от сердечного приступа в свои-то пятьдесят с небольшим! Веселый был человек. Любил красивую жизнь и, как утверждают, «имел слабость к женскому полу».

Новый хозяин, весьма упитанный молодой человек с красными щеками и голубыми испуганными глазами, уже высматривал реб Мейера, стоя на пороге своей «кошерной пекарни», подперев рукой правый бок.

— Вы мистер Майк Клейнман? — осведомился реб Мейер. — Вы мне сегодня звонили.
— Да, верно… Мне сказали, что вы можете помочь…

Он направился вглубь лавки и дал понять реб Мейеру, что тот должен следовать за ним. Запах свежей выпечки хлынул ему в лицо. Реб Мейер проглотил слюнки. Лавка oказалась совсем небольшой, из-за двух широких стеклянных витрин, уставленных всевозможными сластями.

— Давно я к вам не заглядывал, – сказал реб Мейер. Взглядом он, казалось, пробовал каждый кусочек, но не найдя того, что ему бы особо нравилось, спросил нового хозяина: - Я бывал у вашего отца, да пребудет он в райских кущах, и всегда покупал детям его фирменные «кремзлех от Йоси», так они назывались, если я не ошибаюсь…».
— Да, мистер Окунь… «кремзлех», но в последнее время мы печем только торты по случаю особо радостных событий...

Он указал реб Мейеру на узкую дверь, выкрашенную в грязно-коричневый цвет, и животом слегка толкнул ее внутрь. Коморка без окон, с тяжелым неуклюжим столом, благодаря присутствию которого, было понятно, что здесь находится офис. Стол занимал почти всё пространство, так что крупный хозяин и его гость едва могли здесь поместиться. Они уселись друг против друга и выдержали паузу, какую выдерживают возле раскрытой могилы, не про нас будь сказано, прежде чем раздадутся первые слова похоронных речей.

Молодой хозяин тяжело вздохнул, затем поспешно выдвинул ящик стола и вынул три клочка бумаги. Он разложил их на столе, как карточный пасьянс, и произнес:
— Вот это… чтобы напугать меня … шантажировать…

Реб Мейер склонился к бумажкам, быстро просмотрел их и перечитал вслух, как будто не доверяя зрению, написанной на одной из них:
ПОДЕЛИСЬ СО СВОИМ БРАТОМ

Те же четыре слова были написаны и на остальных листочках. Почти не задумываясь, реб Мейер спросил:
– Кто этот брат?
– Чтобы я так знал беды, – по-бабьи запричитал Майк, – у меня четыре сестры и никогда не было брата…

Мгновение реб Мейер молчал. Достав из кармана увеличительное стекло, он внимательно осмотрел каждый клочок и спросил:
– Когда и каким образом Вы начали получать эти записки?

Майк несколько раз потер макушку в черной ермолке, как будто это могло помочь ему припомнить.

— Недели две назад. Да, прямо перед Песахом. Я здесь убирал и, перекладывая бумаги на столе, обнаружил какую-то чужую бумажку. Я прочел написанное в ней и понял, что мне этот листок подбросили. Я решил, что это какая-то глупая шутка. Розыгрыш… Я порвал листок и выбросил его клочки в мусор…»

Он говорил быстро, нервно, путаясь; в какой-то момент он достал из кармана большой белый платок, утер лицо, шею и, наконец, шумно высморкался. Из всей этой мешанины слов, движений и жестов реб Мейер собрал по кусочкам картину свидетельских показаний.

— Из того, что вы мне рассказали, – выложил свое заключение семейный сыщик, - можно сделать вывод, что подсунул вам эти листочки кто-то из вашего окружения.
— Кто?! - спросил мистер Клейнман. Реб Мейер сделал вид, что не услышал вопроса. Он снова склонился над одной из записок и еще раз рассмотрел ее через увеличительное стекло. Его голос звучал приглушенно:
— Хм, тут еще несколько красных пятнышeк…

Не успел он выговорить последние слова, как мистер Клейнман подпрыгнул на месте:
– Кровь!.. - воскликнул он и еще раз повторил, уже тише, будто испугавшись собственного голоса, – кровь?..

Реб Мейер ничего не ответил. Он поднес к носу «окровавленный листок», принюхался, затем взял остальные листки и положил их в карман сюртука. Наконец, он спросил:
– В последнее время вы никого не принимали на работу?
– Конечно, принимал - месяца три назад, когда я решил сделать здесь «тортарню», - ответил хозяин и добавил: - Взял двух человек: латиноса Орассио и Моти, израильтянина.

Реб Мейер улыбнулся:
– Тортарня, говорите? Первый раз слышу такое слово.
– Да, мой отец, долгая ему память, это он так говорил...
– И где же находится ваша тортарня? Любопытно было бы взглянуть, как делают торты…

Майкл тяжело поднялся с места и указал гостю на дверь. Они снова стояли в лавке возле стеклянных витрин. Мальчик лет семи-восьми, прижавшись лбом к стеклу, поедал глазами сладкие сокровища. На полу у его ног валялся ранец. Увидев его, мистер Клейнман бросил:
— А вот и мой сынок…

Мальчик вздрогнул и повернулся к отцу лицом – круглым, с красными щечками и голубыми глазами, - вылитый папа, плоть от плоти.

– Мне опять звонили из иешивы, - сердито сказал он сыну, - ты никак не хочешь становиться человеком!

Он подошел к мальчику, ухватил его за ухо и, подведя к двери офиса, сказал:
– Сиди здесь, пока я не вернусь… Сиди и учи!

Реб Мейер проводил взглядом малыша. Бедняжка аж привстал на цыпочки, наклонив голову в сторону от боли, он тянул за собой школьный ранец. Когда суровый отец запер за сыном дверь, реб Мейер осторожно спросил:
— Вы не перегибаете палку?
— Мой отец, да будет светлой его память, всегда говорил: «По заднице лупить - в голову вбить». Пойдемте, нам надо спуститься в подвал.

И прежде, чем они спустились, наш детектив предупредил хозяина:
— Понимаете, мистер Клейнман, будет лучше, если ваши работники не будут знать, кто я…
— Конечно, конечно, - подхватил хозяин, - я ведь не дурак, я скажу, что вы мой новый клиент и хотите ознакомиться с нашей продукцией.
— Очень хорошо, - согласился реб Мейер, - и еще одна просьба: найдите какую-нибудь отговорку, чтобы я мог побыть с ними наедине, чтобы они чувствовали себя свободно…

«Тортарня» занимала целый этаж под лавкой с офисом. Посреди просторной комнаты стоял широкий железный стол, столешница была сделана из тяжелых, хорошо отполированных широких досок. Половину стены до низкого потолка занимала печь, похожая на стенной шкаф; другую половину - стеллаж с несколькими полками, уставленными горшками различной величины и мисками, там же стояло несколько круглых консервных банок с джемом, и ниже – две большие бумажные коробки с мукой. На другой стене был подвешен белый шкафчик без дверок, на полках которого можно было разглядеть бутылочки различных форм и размеров, вероятно, с эссенциями. Острый взгляд «семейного сыщика», казалось, не упускал ни одной детали – поди знай, что из этого можно будет потом использовать. Его взгляд остановился на двух кондитерах, которые готовили прекрасный высокий торт из трех кексов, водружая один на другой, как пирамиду, одновременно украшая будущий торт по кругу. Увидев хозяина с гостем, они прервали работу.

Хозяин громко и официально объявил, как если бы он вызывал к чтению Гафтары:
— Реб Мейер Окунь, наш новый клиент.

Оба работника кивнули головами, и продолжили работу. По-видимому, их это совсем не удивило.

– Орассио, - снова сказал хозяин, - покажи нашему гостю, что у нас есть из готового, - и торопливо добавил, - мне надо сбегать к сыну, он ждет меня в офисе.

Худ. Иегуда Блюм, Нью-Йорк

Орассио, одетый в белый фартук и голубую кепку с длинным козырьком, перевернутым на затылок, оказался примерно того же возраста, что и хозяин – лет тридцати с небольшим. Без лишних слов он направился к большому холодильнику и открыл его. Прохладный ароматный ветерок смеси сотен пряностей, напитавшихся светлыми и сочными цветами, освежил бородатое лицо реб Мейера. Очарованный роскошной гаммой запахов, семейный детектив лишь выговорил:
– Я даже не представлял, что из муки, яиц и масла можно сделать такую красоту!

Орассио по-прежнему молчал; то ли он плохо понимал по-английски, то ли не знал, что сказать. Тут подошел второй кондитер, Моти. Он был гораздо моложе. Темная косынка покрывала его голову, ее концы, завязанные на затылке, очевидно, скрывали его бритый череп; в сочетании с сережкой в левом ухе, и всё это придавало ему определенный шик. Он вытер руки полотенцем, конец которого торчал из кармана джинсов, и спросил с сильным израильским акцентом:
— Вам-таки что-то понравилось?

Это его «таки» вполне симпатичное, - подумал реб Мейер. Он даже довольно улыбнулся и пожал плечами, как это делают дети, когда у них слишком большой выбор. Тогда Моти задал вопрос по-другому:
— Тов*, что за месиба у вас, для которой вы хотите заказать торт?
— Месиба? Ну да, вечеринка… - семейный сыщик снова вошел в роль, - моему брату исполняется пятьдесят.
— Мазаль тов! - Моти протянул клиенту руку, будто именно для этого торжественного момента он ее только что и вытер, и направился к столу.

Достав из ящика маленький альбом для рисования и тонкий черный маркер, он быстро принялся что-то чертить. Реб Мейер подошел ближе, и увидел, как Моти проворно рисует нечто, напоминающее вавилонскую башню.

Оставшись доволен своей работой, Моти громко сказал: «Йофи! Чудненько!» - и пододвинул альбом к клиенту.

— Это только эскиз, - пояснил он, указывая на рисунок маркером. - Вот здесь будет надпись «Мазаль тов» и, если хотите, можно еще что-нибудь добавить. Да, цвета вы должны выбрать сами».

Реб Мейер прямо просиял. То ли эскиз ему так понравился, то ли Моти угодил ему своей открытостью, то ли некая догадка уже вертелась в его голове — так или иначе, но вслух он сказал:
— Да, пусть будет написано: Я РАЗДЕЛЯЮ С ТОБОЙ РАДОСТЬ, БРАТ
— Тов! - выпалил Моти, – немного длинновато, правда. Запишите это вот здесь под эскизом.

Реб Мейер уже было потянулся, чтобы взять маркер из рук Моти, однако спохватился, как если бы вдруг вспомнил, что забыл очки.
— Будьте так добры, – сказал он, - запишите сами, без очков я пропал.

В свойственной ему манере Моти охотно выполнил просьбу. Более того, он вырвал листок с эскизом и протянул «клиенту».
— Детали вы обсудите уже с хозяином, беседер?
— Беседер гамур**, - совсем уже дружелюбно ответил семейный сыщик на иврите, и кивнул головой Орассио, который опять склонился над тортом с бумажным пакетиком в руках.

Моти проворно засунул маркер за ухо. Этим он дал реб Мейеру понять, что самое время сказать «шалом». Он повернулся к гостю спиной и на мгновение замер, будто размышляя, что ему делать дальше. И тут наш детектив заметил родинку, похожую на крупную темно-коричневую изюмину. Возможно, этот врожденный знак не привлек бы его внимания, если бы перед его глазами не возникла другая картинка: момент, когда хозяин пекарни, рассерженный отец, за ухо вел нерадивого сына в офис. Реб Мейер даже подергал свое собственное ухо, как будто бы в нем могла отозваться чужая боль. Но было еще кое-что: точно такая коричневая родинка, как у Моти, только поменьше, была под ушком у мальчика…

В Марьиной роще, в доме его родителей, несколько полок библиотеки отца занимала «Большая медицинская энциклопедия». В те дни, когда Мирон оставался дома один, его любимым занятием было разглядывание толстых томов энциклопедии. На ее страницах он натыкался иногда на изображения человеческих тел, частей тела, конечностей. Из картинок он понимал больше, чем из умных статей, напичканных специальными словечками, терминами и теориями. Так Мирон открыл для себя разницу между мужчиной и женщиной и великую тайну, откуда берутся дети; он даже мог это рассмотреть на картинке – скорченный эмбрион в животе матери…

Однажды он прочел статью под названием «Наследственность». Оказывается, в наследство достаются не только деньги, способности и другие «материальные блага», как говорил его отец; но также и болезни – «физические и психические». Особенно Мирона тогда удивило, что даже некоторые знаки на теле и лице – родинки, родимые пятна, изъяны могут проявляться во втором или даже в третьем поколении.

Былое открытие из «Большой медицинской энциклопедии» теперь неожиданно пригодилось, и реб Мейер поймал себя на этом, еще не зная, что ему с этим фактом делать. Как попал израильтянин в жизнь своего хозяина? Вопрос оставался торчать, как пестик в ступке.

Вернувшись в офис, реб Мейер застал там сердитого отца и его сына. Старший Клейнман встретил его одним, но очень выразительным словом, которое прозвучало прямо-таки из глубины его широкой натуры: «Нну-у-у?». Реб Мейер, однако, подошел прямо к мальчику и спросил, не случилось ли чего с его ухом, которое все еще пылало от понесенного наказания. Мальчик молчал. Исподлобья он взглянул на отца и снова уткнул нос в книгу, лежавшую перед ним на столе.

— Я заметил у вашего сына родинку под левым ухом, - сказал реб Мейер осторожно, еще не очень понимая, к чему это он; но бурной реакции, последовавшей за своими словами, он, конечно, не ожидал.

Лицо Клейнмана покрылось сияющими капельками пота, и реб Мейер услышал:
— Вы не поверите, вот точно такая родинка под левым ухом была у моего отца, дай нам всем Бог долгой жизни.

Семейный сыщик мгновение помолчал, очевидно, переваривая услышанную информацию, которая добавила фактов. Из своего многолетнего опыта он уже знал, что в конце концов расследование подходит к такому моменту, когда после блужданий по лабиринту предположений выходишь на верную дорогу. Реб Мейер быстро достал из кармана три листочка, и они легли на стол хозяина.

– Опять эти бумажки?! – сверкающий блеск на лице Клейнмана быстро исчез, будто расплавился в каплях пота. - Я прав, это кровь?!
— Нет, клюквенный сироп, - уверенно ответил детектив. - К тому же эти листки пахнут корицей. Следы привели меня в вашу тортарню.

Реб Мейер протянул мистеру Клейнману листок бумаги, полученный от Моти. Увидев рисунок, хозяин удивился: «Это же эскиз Моти… Зачем мне это?»
— Как это зачем? Я заказал торт на юбилей моего брата! - ироничный тон еще более подчеркивал уверенность сыщика, - взгляните на надпись к эскизу и на слова из записок-угроз. Что вы видите?

Таинственная игра двух взрослых привлекла внимание мальчика. Он привстал со своего места, повел носом от книги к листкам. Однако отец пресек его любопытство.
— Выйди, - приказал он сыну и добавил: - Скоро за тобой мама придет...

Хозяину пекарни нелегко было смириться с тем, что он увидел. Да, факты, представленные семейным сыщиком, прямо-таки «кололи» ему глаза. Стало ясно, что все надписи были сделаны одной рукой, Мотиной рукой…
— Просто не верится... – изумленно вытирал лицо хозяин и беспомощно жаловался: - Ведь он сам ко мне пришел, уговорил меня открыть здесь тортарню… Я ему позволял делать всё, что он хотел… хорошо платил… привязался к нему прямо как к брату…

Тут реб Мейер прервал Клейнмана:
— Я полагаю, пришло время позвать Моти.

Моти даже не отпирался. Увидев на столе лежащие там бумажки и эскиз, он улыбнулся и сказал реб Мейеру:
— А ты хороший актер! Только я в какой-то момент все равно почувствовал, что ты не простой клиент.
— И когда же? - полюбопытствовал семейный сыщик.
— Когда ты сказал, что забыл дома очки…

Йоси Клейнман, покойный хозяин «кошерной пекарни» на авеню U, как говорят, имел широкую душу. Онa, как коробка для цдаки, была переполнена не только молитвами и деньгами в пользу Израиля, но и большой любовью к израильтянке, матери Моти. Моти видел отца всего несколько раз в жизни, однако не держал на него обиды – может, потому, что мать никогда не говорила о нем плохо; а может, потому, что отчим воспитывал Моти как собственного сына. Моти даже стал кондитером, узнав от мамы, что у родного отца в Нью-Йорке есть пекарня. В последний раз Моти видел отца только-только вернувшись из армии, это было в Израиле. Тогда-то Йоси и пригласил его приехать в Нью-Йорк и обещал открыть специально для парня «тортарню». Внезапная смерть Йоси разрушила все планы…

На Майка Клейнмана во время рассказа Моти было жалко смотреть. Он сидел, опершись на стол своими тучными локтями, обхватив большую круглую голову. Он даже перестал потеть, как будто всё внутри него пересохло, перегорело. Глаза были опущены, но не закрыты, взгляд замер на злосчастных листках бумаги, лежащих перед ним на столе, которые уже ничего не значили ни для него, ни для Моти, ни для семейного сыщика.

Однако когда Моти умолк, Майк выдержал паузу и спросил:
— Почему я должен тебе верить?!

Хотя вопрос был задан Моти, ответил на него реб Мейер. Он пересказал в своей обычной манере, со всеми подробностями, то, что он некогда вычитал в медицинской статье под названием «Наследственность».

Выслушав его, Майк отозвался:
— Вы хотите сказать, реб Мейер, что я должен поверить во все эти «бобэ-майсэс» с родинками? Не за этим я вас звал…

На этот раз Моти ответил Майку; видно, он был готов к этому вопросу.
— Послушай, адони. Ты что, никогда про тест на ДНК не слышал? Вот мазнут тебе палочкой вo рту, или волосок из головы вырвут – все разом станет ясно, как пить дать…

Реб Мейер вдруг почувствовал, что у него сосет под ложечкой. Слова Моти послужили ему верным сигналом, что больше ему здесь делать нечего. Уже стоя у двери, он повернулся к Моти и спросил:
— Ну и зачем вам понадобилось устраивать всю эту комедию с бумажками? Почему нельзя было всё просто рассказать Майку?

Моти широко улыбнулся и ответил, как истинный сабра:
- Лама ло, дорогой? Почему бы нет?!

По пути домой реб Мейер Окунь вздыхaл: «А ведь верно говорят: за грехи родительские расплачиваются дети»… Впервые он услышал эту присказку от своего ребе, от Лазаря Ароновича, но тогда, в детстве, мало что понял. Как не понимал мальчик Мирон и тех притч, которые Лазарь Аронович ему рассказывал: как убил своего брата Каин? Как братья продали Иосифа в рабство? И как Авимелех, сын Гидеона, убил семьдесят своих братьев?..

Примерно через месяц или немногим больше посыльный принес домой реб Мейеру высокую коробку. Открыв ее, реб Меир увидел прекрасный торт, разукрашенный розами и разнообразными цветами – прямо-таки кондитерский шедевр. Торт воплощал собой эскиз, который Моти сделал для него тогда, в тортарне. По краю изделия темно-коричневым кремом была сделана надпись: Yossi & Sons Kosher Bakery***

Перевод с идиша Юлии Рец,
Санкт-Петербург


Примечания:
*) тов – хорошо (ивр.)
**) беседер гамур, беседер – договорились (ивр.)
***) Кошерная пекарня «Йоси и сыновья».
Количество обращений к статье - 1525
Вернуться на главную    Распечатать
Комментарии (3)
Гость Аарон (Вильям) Хацкевич, NYС | 11.04.2016 03:04
Очень хороший, добрый рассказ из еврейской жизни, да к тому же ещё и детектив! Спасибо.
Анна Гройсман | 06.04.2016 03:02
Сандлер - многогранный писатель.Сужу по русским переводам, так как на идише не читаю, к сожалению. Пыталась в юности научиться, но не получилось. Чувствуется, перевод хороший.
Благодарный Гость | 03.04.2016 19:13
Большое спасибо автору и переводчику! И редакции, конечно.

Добавьте Ваш комментарий *:

Ваше имя: 
Текст Вашего комментария:
Введите код проверки
от спама
 
Загрузить другую картинку





© 2005-2019, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com