Logo


Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!


RedTram – новостная поисковая система

Израиль
Шилянский: «На земле,
которую считаем своей»
Леонид Школьник, «МЗ»

Это интервью я взял у бывшего спикера Кнессета Дова Шилянского ровно 20 лет назад, когда работал в тель-авивских «Новостях недели» и редактировал «Еврейский камертон» как приложение к этой газете, где оно и было опубликовано. Перечитывая интервью, понимаю: многое, о чем мне тогда поведал Шилянский, не только верно и точно, но и остается актуальным по сей день...
Полный текст интервью – перед вами.


*  *  *


Дов Шилянский, добившийся принятия Кнессетом закона о статусе языков идиш и ладино, встречает меня у порога своей тель-авивской квартиры.

– На каком языке будем говорить - на иврите или идише? – спрашивает он.
– На мамэ-лошн, – отвечаю я.
– Задавай свои вопросы, – Шилянский, усевшись в кресло в гостиной, закуривает и ждет, пока я проверю диктофон.


Наконец диктофон включен. Жена Шилянского приносит нам по чашечке кофе и впридачу – фантастические печенья «зэмэлах», о которых когда-то написал Моисей Тейф. Мы делаем по глотку, и я задаю вопрос, адресованный моему собеседнику читателями «Еврейского камертона».

– Идиш для вас – нечто большее чем язык. Что вы думаете о его «абсорбции» в Израиле?

- Долгие годы в галуте иврит был языком молитв и священных книг, а идиш – языком повседневного общения ашкеназского еврейства (у сефардов на сей счет имеется ладино). На этих двух языках создана поистине бесценная культура. Сегодня в Израиле иврит, слава Богу, живет и здравствует как государственный язык. И это правильно, и это прекрасно. Но разве можно отсечь от нашей культуры всё, что создано на идише и ладино? Поэтому и родилась инициатива официально предоставить идишу и ладино статус национальных языков еврейского народа. Создан национальный совет по развитию этих двух языков.

Конечно, есть и такие в Кнессете, кто не раз говорил мне: «Кому он нужен, этот идиш?». Я отвечал этим нудникам, что на мамэ-лошн и на ладино создано столько талантливых произведений, что отказываться от этого наследия – больше, чем глупость.

И я счастлив, что именно мне, выходцу из Литвы, довелось представить и отстаивать в Кнессете язык, который с детства звучал в доме моих родителей и был для меня поистине мамэ-лошн. Кстати, ты хорошо понимаешь мой идиш?

– Хорошо,
– отвечаю я.

– Тогда слушай дальше. Я знаю, что ты из русской газеты. Поэтому хочу говорить с алией не только о мамэ-лошн, но и о других, не менее важных проблемах: о будущем нашей страны, о войне и мире, о той огромной цене в шесть миллионов еврейских жизней, которую мы заплатили за свою свободу в годы Катастрофы.

Шилянский замолкает, думая о чем-то своем, потом спрашивает, хитровато улыбаясь:
– Я не помешаю твоим вопросам своими ответами?

– Не помешаете. Тем более, что некоторые ваши ответы мне известны.

– Тогда слушай. Но начну я не с начала своей биографии, а с середины. Чудом выжив во Второй мировой войне, волею судьбы и сионистской идеи я оказался в Риме. Мы занимались доставкой евреев Германии, Польши, Австрии в Италию, а уже оттуда, нелегальным путем, на кораблях, переправляли людей в Эрец Исраэль.

– В том числе и на «Альталене»?


– Нет. «Альталена» – это позже, в сорок восьмом. А я работал в Риме с 1945 года по сорок восьмой, как раз до истории с этим кораблем.

– Сколько их вообще было?


– Десятки. Мы работали с евреями разных стран, но готовили к репатриации лишь тех, кто был морально готов к трудностям нелегальной алии. Естественно, действовали в полном контакте с ЭЦЕЛем, организовывали из числа прибывших группы помощи еврейскому подполью в Эрец Исраэль.

Для организации более эффективной нашей работы в Италию прибыл член руководства ЭЦЕЛя доктор Яаков Тави (он умер два года назад, светлая ему память).

Поскольку прибыл он нелегально, почти никто тогда не знал его настоящего имени. Представился он коротко: «Эли». Кстати, у всех у нас, нелегалов, тоже были выдуманные имена и фамилии.

– У вас тоже?

– Конечно.

– Как вас называли? Миша?

– В разных местах – по-разному. Я все время жил по поддельным документам. И сейчас не имеет смысла называть все эти имена. Скажу о другом. С помощью «Эли» ЭЦЕЛь значительно укрепился, разрозненные небольшие группы стали действовать согласованно, выполняя все задания руководства. А вскоре меня назначили руководителем ЭЦЕЛя в Южной Италии.

Там, в Риме, действовал в то время под крышей английского консульства центр борьбы с нелегальной алией в Эрец Исраэль. В нем были сосредоточены вся документация, все оперативные данные об активистах нелегальной алии и т.д. И вот в один прекрасный день (а точнее, в одну прекрасную ночь) мы взорвали этот центр. Шум поднялся на весь мир, и именно тогда мы заявили, что ведем и будем вести борьбу с британскими властями не только в Эрец Исраэль, но и в любом другом месте, где англичане препятствуют возвращению евреев на свою историческую родину.

– Вы, оказывается, профессиональный «террорист»: участвовали в подпольной борьбе в гетто Шяуляя и нацистском концлагере Дахау, затем – в Риме… И даже в Иерусалиме планировали пробраться со взрывчаткой на территорию Кнессета – в знак протеста против соглашения между Израилем и Германией о выплате репараций жертвам нацизма, за что вас упекли за решетку, кажется, на семь месяцев…

– Не вали всё в одну кучу. О гетто и о Дахау я еще расскажу. О Кнессете – тоже, может быть, расскажу, а что касается Рима… Мы не занимались террором против отдельных конкретных людей, а взрыв английского консульства осуществили с такой ювелирной точностью, что при этом не погиб ни один итальянец. Мы сделали это для того, чтобы весь мир прислушался к нашему требованию предоставить евреям, пережившим Катастрофу, возможность вернуться в Эрец Исраэль.

– Вас тогда не арестовали?


– Не успели. На мой след напали и британская, и итальянская спецслужбы. Эти люди знали меня в лицо, а в Риме в то время не очень сложно было отличить итальянца от того, кто выдавал себя за итальянца. Еврею-сефарду еще можно попытаться сыграть итальянца, но мне, литваку из Шяуляя, ашкеназскому еврею с вот этим моим носом – увы!..

В общем, не дожидаясь ареста, по решению руководства я бежал в Германию, где возглавил местную группу ЭЦЕЛя.

Всё это было, как я уже сказал, до «Альталены». А с провозглашением еврейского государства ЭЦЕЛь в Европе прекратил свою деятельность, я прибыл в Израиль, и в составе ЦАХАЛа стал бороться против арабов.

– И боретесь до сих пор?

– А что делать? Нельзя не бороться – не только с арабами, но и с их «партнерами» по переговорам. Что такое «мирный договор» с Сирией? А штикл папир (кусочек бумаги)! В обмен на что? На Голаны. Отдать сирийцам Голаны – значит предоставить им возможность через пять–десять минут после объявления войны (и тем более без объявления) взять Кфар-Сабу, Раанану, Ход ха-Шарон, а через полчаса быть в Тель-Авиве. Ради этого мы воевали? Ради этого пролито столько еврейской крови? Сегодняшние наши политики из «Аводы» и МЕРЕЦа рубят сук, на котором сидят. Бог отнял у них разум.

– Я знаю, что вы – не на стороне нынешнего правительства, но я не хотел бы в этом нашем разговоре касаться партийных распрей.


– А я не касаюсь. Больше того, скажу тебе честно: для меня понятие «партия» вообще не свято. Для меня свято лишь одно – Эрец Исраэль. Партия для меня – только инструмент осуществления моих идей на пользу моему государству. А для «левых» понятие «партия» – превыше всего. Убежден: не государство должно служить партии, а партия – государству. Именно так считает и действует «Ликуд», именно на это – на служение государству и на его спасение – направлены усилия национального лагеря.

– Ваша позиция понятна. Но давайте перейдем к другой теме. Поговорим о еврейском мальчике из Шяуляя, на долю которого выпало столько, сколько не каждый в состоянии пережить…

– Поговорим, поговорим, но не торопись. Ты будешь печатать это интервью в русской газете, и я должен вот что сказать тем, кто будет читать это интервью: я тоже хочу мира. Но я хочу «чуточку больше», совсем чуть-чуть – я хочу, чтобы у меня была родина. Ради этого я пережил Катастрофу, ради этого боролся с нацистами, ради этого участвовал во всех войнах Израиля. Ты только что сказал о том, сколько несчастий выпало на мою долю. Но точнее было бы сказать, сколько выпало на долю нашего народа. Мы, евреи, участвовали во всех мировых революциях – во французской, русской, каких-то других. И во всех этих революциях рекой лилась еврейская кровь, мы всегда оказывались в итоге под колесами этого революционного катка. Мы подарили миру великие открытия и великие произведения – в науке, технике, культуре, литературе, но чем мир расплатился с нами? Аушвицем, Дахау, Бухенвальдом, «делом врачей», антисемитизмом…

Хватит нам думать обо всем остальном мире, пора позаботиться о себе, о будущем еврейского государства. Я, старый вояка, уверен: люди – не дураки, они понимают, что к чему в этом мире и что стоит за дешевыми лозунгами о «Новом Ближнем Востоке».

– Я помню, как, будучи председателем Кнессета, вы призывали к порядку чересчур нервных депутатов. Хочу и вас призвать к порядку в нашем разговоре. Итак, еврейский мальчик из Шяуляя, который…

– Куда ты торопишься? Я давно не мальчик, я – старый еврей из бывшего Советского Союза, до сих пор помнящий наизусть сталинскую конституцию 1936 года. Ты удивлен? Объясню. Когда русские пришли в Литву, я учился в выпускном классе гимназии. Для того, чтобы успешно сдать экзамены, надо было хорошо вызубрить эту чертову конституцию. Я заучил ее так хорошо, что помню до сих пор.

Но помню и другое. С 1982 года в течение четырех лет я был заместителем министра в правительстве Менахема Бегина, а потом – и в правительстве Ицхака Шамира. Так вот, Бегин поручил очень важную в то время работу, связанную с советскими евреями. Речь идет об организации «Натив» (нынешнее ее название – Бюро по связям, «Лишкат ха-кешер»).

В ту пору «Натив» был тайной за семью печатями. Знаешь, кто руководил этой организацией? Тот, кем ты сейчас пытаешься командовать. Мы организовали демонстрации в разных странах мира в защиту советских евреев, отправили в СССР своих людей по видом американских, французских, норвежских и прочих туристов, делали многое другое, о чем даже сегодня я не могу тебе рассказать.

Алия из России всегда была мне близка – и много лет назад, и сегодня. Именно при нашем правительстве, при Ицхаке Шамире, в Израиль прибыли 400 тысяч репатриантов. Четыреста тысяч – за два года! Сегодня кое-кто обвиняет нас в «негостеприимстве». Ну скажи мне, можно ли за пару лет обеспечить всех приехавших жильем и работой? Конечно, нет. Но мы не сидели сложа руки, и ни один из 400 тысяч олим не жил под открытым небом, никто не голодал – при всех реальных трудностях абсорбции. И поэтому я все же надеюсь, что олим из разваливающейся коммунистической империи не повторят в 1996 году ошибки, допущенной ими на прошлых парламентских выборах. Не могу себе представить (да и многие мои друзья из России), что в еврейском парламенте уже в этом году будет заседать в качестве депутата советник Арафата Ахмед Тиби, и будет решать, что нам делать в нашей стране и чего не делать. Разве не понятно, чьи интересы он будет отстаивать в Кнессете?

Эту трагическую для страны ситуацию могут изменить лишь новые репатрианты, и я верю в их трезвый еврейский ум, в их «сэйхл». Биби или Тиби – вот единственный и главный вопрос предстоящих выборов.

– В Биробиджане, откуда я приехал, старики говорили так: «Танц нит эйнцайтик аф цвэй хасэнэс» (нельзя одновременно танцевать на двух свадьбах»).

– Они, твои старики, таки были правы. А ты на самом деле из Биробиджана? – переспрашивает Шилянский. – Знаешь, с Биробиджаном у меня связана одна история. Она – и о Биробиджане, и не только о нем. Если хочешь – расскажу.

– Что за история?

Шилянский снова закуривает, задумывается. В просторном его доме – тишина. Тоненькой струйкой уходит к широкому окну дымок его сигареты. Там, за окном, шумит Средиземное море.

– Я родился, как ты знаешь, в Литве. С детства меня окружали простые люди: портные, торговцы, грузчики, сапожники, балагулы. Большинство коммунистических организаций в Литве действовало нелегально. Именно тогда, в начале тридцатых годов, днем и ночью говорили о Биробиджане. Знаешь, кто говорил? Коммунисты-подпольщики, которым я с детства не симпатизировал.

– Почему?

– Потому что рос в семье сионистов, чуть ли не с пеленок слышал в родительском доме разговоры о Палестине, а идиш и иврит с детства были моими родными языками – я учился в еврейской школе.

Так вот, эти коммунисты днем и ночью твердили моим родителям:
– На кой черт вам сдалась ваша Палесрайка (так издевательски они называли Палестину)? Зачем она вам, когда у нас есть настоящее еврейское государство – Биробиджан?!

Ты, конечно, знаешь, что в те годы советская власть оказывала большую помощь Биробиджану. В эту еврейскую автономию было вложено немало труда и немало денег. И вот спустя более полувека (я в то время был председателем Кнессета) мне позвонили из МИДа Израиля и попросили принять в парламенте важного чиновника из Биробиджана (кажется, он был лидером тамошних коммунистов).

С большим волнением я ответил согласием на эту встречу. Представь мое состояние: мне, литваку из Шяуляя, с детства не раз слышавшему о Биробиджане, выпала наконец-то честь поговорить на мамэ-лошн с живым представителем советского «еврейского государства»!

Я сразу его принял.
С чего же он начал разговор?
С просьбы.
Как ты думаешь, с какой?
Он рассказал мне, что в Биробиджане выходит единственная в России еврейская газета, которую «родное для биробиджанских евреев» Государство Израиль, по его словам, обязано поддержать материально…

Я слушал этого человека и думал знаешь о чем?
О том, что вот и дожил я до того дня, когда коммунист из «настоящего еврейского государства» пришел выпрашивать помощь у представителя «Палесрайки»!

А что же этот представитель? Он и выпрашивал-то эту помощь не на идише, а на русском языке, потому что из всего мамэ-лошн знал, возможно, лишь «гефилтэ фиш» и «киш мир ин ...» - сам знаешь, куда...

Возникает вопрос: почему Биробиджан, в который советская власть вбухала такие огромные деньги и столько неимоверного труда десятков тысяч евреев из разных стран мира, не состоялся как национальная автономия, как государство для трудящихся евреев? Почему сегодня еврейский Биробиджан умирает, а Израиль, слава Богу, цветет? Может, ты ответишь на эти вопросы, а? Как бывший биробиджанец, а?

– Потому что там никогда не было корней, еврейской почвы, на которой область могла бы расцвести…

– Ты прав. Именно об этом я и хочу сказать. На Дальний Восток в тридцатые годы отправились талантливые работящие люди. Тысячи евреев из Америки, Польши, Аргентины, даже из Палестины. Они были идеалистами, мечтали о своем собственном государстве.

Так почему же Биробиджан как национальный очаг потерпел крах? Почему Израиль расцвел всего за полвека, а Биробиджан за это же время практически изжил себя как национальный еврейский район?

Потому что даже самый красивый цветок, пересади его в чужую почву, умирает. Каждому цветку нужна только его земля, он не может расти на чужой. И наоборот, он вновь расцветает только на той земле, которую считает своей.

Еврейский народ смог выжить, выстоять и создать свое государство только на своей собственной, не «арендованной» ни у кого земле.

– Дов, откуда в вас эта «коммунистическая» убежденность в правоте сионистских идеалов? Вы ведь, насколько я знаю, учились в еврейской школе, которой руководили «мапайники», и лишь потом стали бейтаровцем.

– Правильно, так и было. Но знаешь, между нами была «маленькая» разница: «мапайники» говорили о «всеобщем доме», а Жаботинский – о еврейской родине и еврейской армии. Я в ту пору был еще зеленым юнцом, пятнадцатилетним мальчишкой, но считал себя вполне взрослым человеком. И когда в Литву пришли русские, нам, бейтаровцам, пришлось уйти в подполье. На нелегальном положении находился, конечно, и ЭЦЕЛь. Тем не менее, мы продолжали сионистскую деятельность. В конце концов, меня и моих друзей схватили, и мы уже были готовы к высылке в Сибирь, но на смену этому «маленькому» несчастью пришла большая беда – нацисты.

– Я еще в России читал вашу книгу обо всем пережитом в годы нацизма…

– Да, мне удалось рассказать в ней лишь о малой части пережитого в Шяуляйском гетто. Мы и там, в страшных условиях неволи, сумели организовать подполье. Было это так. В Шяуляе к началу войны проживало примерно 8-9 тысяч евреев. Половину из них (только мужчин) немцы и их лучшие друзья – литовские полицаи – хватали в домах, на улицах города, и отправляли в тюрьму. Схватили и меня.

– С отцом?

– Нет, отец умер еще до войны, когда мне было всего 12. В общем, я оказался в тюрьме, оттуда нас погнали в близлежащий лес. Кстати, из тех, кто попал в шяуляйскую тюрьму, выжили только пять процентов узников: у каждого, как говорят, свое счастье. Я как раз и оказался в числе этих «пятипроцентников». Попав в гетто, я стал там подпольщиком. Готовили восстание против нацистов, спасали товарищей. Вокруг нашего гетто были еще лагеря, а дело происходило уже в 1944-м, чувствовалось приближение Красной армии, и подпольный штаб принял решение начать восстание в гетто Шяуляя и в близлежащих лагерях одновременно с приходом русских войск. Опять же, на мое еврейское счастье, буквально накануне восстания решили отправить узников гетто в концлагеря Германии. Узнав об этом, я пытался бежать, но мне это не удалось.

Первым моим концлагерем стал Штуттгоф, уже оттуда через пару дней меня переправили в Дахау, где, кстати, тоже действовал подпольный штаб по подготовке восстания. Именно там довелось мне участвовать в так называемом «марше смерти». Нас вели якобы на работу – строить укрепления; на самом же деле путь был один – к смерти. Расчет у нацистов был простой: слабые и больные умрут в многокилометровом пути, здоровые и сильные будут уничтожены после того, как отработают на строительстве укреплений.

– Как долго продолжался «марш смерти»?

– Десять дней и ночей. Никогда не забуду его. С каждым днем людей в колонне становилось все меньше и меньше; пристреливали отстававших, добивали упавших от усталости, голода и болезней.

– Откуда и куда вас гнали нацисты?

– Из Дахау в горы Тироля. Так нам сказали. Подобные «марши смерти» были и в других нацистских концлагерях. Идеологом этих «маршей» являлся, как известно, Адольф Эйхман.

– Как вам удалось выжить?


– Мне повезло. С тех пор уже много лет подряд я праздную первое мая. Этот день стал днем моего спасения. Именно первого мая 1945 года нацисты бежали, бросив нашу колонну на произвол судьбы. Нас тут же освободили американские союзнические войска. Вот и вышло, что тот первомай я считаю днем своего рождения.

– Своего второго рождения…

– Да, второго. Как ты думаешь, что я первым делом сделал сразу же после освобождения? Напился от счастья? Нет. Я нашел где-то два куска белой и голубой ткани, сшил их и вместе с друзьями водрузил этот самодельный флаг над деревенской площадью в предгорьях Тироля. Представляешь, бело-голубой флаг над австрийской деревенькой…

Шилянский хохочет и повторяет:
– Еврейский флаг над австрийской деревенькой, а? Представляешь, какими глазами смотрели на нас из своих избушек ничего не понимающие австрияки?..

«Еврейский камертон»,
Тель-Авив, 3 мая 1996 года

Техническую поддержку при подготовке этой публикации
оказала Елена Сарашевская, «Биробиджанер штерн»
Количество обращений к статье - 2927
Вернуться на главную    Распечатать
Комментарии (3)
Гость Аарон (Вильям) Хацкевич, NYС | 07.04.2016 00:15
Спасибо, за еще одну пригоршню правды.
Григорий Левиев | 04.04.2016 14:32
"Да, были люди...." Это не нынешний министр обороны
Поистине аксельрация - что отцам было по плечу, сыновьям - по ...
Гость из Литвы | 03.04.2016 19:48
Прекрасная статья. Спасибо за публикацию.

Добавьте Ваш комментарий *:

Ваше имя: 
Текст Вашего комментария:
Введите код проверки
от спама
 
Загрузить другую картинку





© 2005-2019, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com