Logo
8-18 марта 2019



Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!
Сегодня в мире
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19












RedTram – новостная поисковая система

Парк культуры
Исповедь после похорон
Борис Сандлер, Нью-Йорк

Сообщение, оставленное на мобильном телефоне, его удивило. Было без четверти восемь. Реб Мейер только что вышел из синагоги после утренней молитвы, а сообщение уже тут как тут. Да и само послание было необычным: мужской голос просил его прийти сегодня ровно в девять в похоронный дом «Фидельчик» на Кони Айленд авеню.


Он трижды прослушал сообщение. Голос был ему незнаком: какой-то осипший, как после долгого молчания или, наоборот, после душераздирающего крика… Реб Мейер плотнее прижал аппаратик к уху, пытаясь поглубже проникнуть в звучание, чтобы получить больше информации. Впрочем, куда уж больше, если тебя просят прийти в похоронный дом? И что могло случиться в похоронном доме, чтобы понадобилось вызывать его, частного детектива?

Реб Мейер пришел чуть раньше назначенного времени. Входя в просторный, богато обставленный приемный зал похоронного дома «Фидельчик», он подумал, что и в Америке люди не отказывают себе в удовольствии быть красиво похороненными. Полноватый мужчина средних лет направился в его сторону. Черный костюм, белая рубашка с черным галстуком, и особенно черные лакированные туфли не оставляли сомнения, что он здесь работает. Его лицо, когда он приблизился к гостю, выражало своего рода тоскливую скорбь - смесь льстивой улыбки и печали. Он раскинул руки, как будто собирался обнять реб Мейера, всеми силами выказывая свое огромное сочувствие, но в последний момент спохватился и, стоя с раскинутыми руками, тихо проговорил: «К мистеру Якову Ямпольскому»…

Реб Мейер огляделся, не понимая, спрашивает тот или утверждает, и ответил с той же полувопросительной- полуутвердительной интонацией:
- А что, здесь еще кто-то есть?

Заминка длилась мгновение. Человек указал кивком головы на мягкую скамейку возле низенького столика, и предложил:
- Вы можете подождать здесь. Вам так будет удобней.

Служащий был прав. С места, куда реб Мейер уселся, было хорошо видно всех, кто входил в здание, вошедший же тоже мог сразу его увидеть. Вся эта ситуация казалась ему странной – иди-ищи ветра в поле! Можно ли по незнакомому голосу, услышанному в телефонной трубке догадаться как человек выглядит? Особенно, если каждый входит со скорбно опущенной головой и лишь глазами ищет кого-то – не его, реб Мейера, а кого-то из тех, кого покойный Ямпольский здесь собрал.

На большие похороны усопший не тянул. Человек двадцать пять стояли или сидели группками и переговаривались. Почти все они были одного поколения, конца сороковых – начала пятидесятых. Они вполне уже укоренились здесь, однако знали друг друга еще «оттуда», где познакомились то ли в детстве, будучи одноклассниками, то ли в юности, сидя на студенческой скамье. Не жалея сил, они делали всё, чтобы на новом месте как можно скорее встать на ноги, и нередко теряли на этом здоровье. В благословенной американской земле уже лежали их родители, и они остро переживали первые потери в своих рядах, среди своего поколения. Эмиграция многим из них вернула еврейство, пусть даже «на кончике ножа», на американский манер – они делают внукам обрезание, устраивают бар-мицву и бат-мицву, ходят раз в год, на Йом-Кипур, в синагогу, и когда судьба приводит их в похоронный дом, всё совершается здесь так, как принято — красиво и дорого.

Реб Мейер рассматривал пришедших, выхватывая по обыкновению детали, на которые другой не обратил бы внимания; вот, например, высокий, стройный молодой человек с женщиной, одетой в черное платье, с элегантной шляпкой на голове; прозрачная вуаль, прикрывает ее лицо до самых губ. Служащий проводил их до комнаты для близких покойного. Собравшиеся тут же перестали переговариваться и повернули головы в их сторону. Видимо, это вдова с сыном, сделал вывод реб Мейер. Большого сочувствия, однако, в глазах людей он не заметил. Тем временем служащий, взглянув на часы, направился к ожидающим, чтобы пригласить их пройти в ритуальный зал.

Ну вот, ровно девять. Здесь все рассчитано по минутам, хоть и «мертвый», а все же бизнес. Хозяин голоса из телефонного сообщения как будто его игнорировал. Неужели кто-то подшутил над ним с утра пораньше? Тем не менее реб Мейер поднялся со своего места и тоже проследовал внутрь, в ритуальный зал. Как сказано: «правда пойдет перед Ним и поставит на путь стопы свои».

«Ритуал» шел своим чередом, по утвержденному американскому обычаю. Обряд проводил молодой любавичский раввин, реб Ошер. Реб Мейер знал его. В здании синагоги «Ворота Сиона», на первом этаже молились старожилы, в большинстве своем пожилые солидные евреи, последние, так сказать, осколки из бруклинских кварталов, населенных теперь «русскими» и китайцами; а ниже, в полуподвале, хабадники организовали свою синагогу, где реб Ошер, сам баал-тшува, стал во главе. Он произнес на русском краткую, но прочувствованную надгробную речь, которая заканчивалась словами: «Яков был уже на пути к вере, но ангел смерти его остановил… Пусть там, в мире мертвых, он найдет утешение и покой…»

Потом говорил пожилой человек, как оказалось, бывший начальник «Якова Борисовича» - так он называл покойного. Он подготовился к выступлению заранее: вынув из кармана листок, развернул его и принялся читать. Говорил он «по бумажке», не отрываясь, боясь, очевидно, сказать лишнее или упустить нужное слово. Рука с бумажкой слегка подрагивала, а другая, свободная, то и дело тянулась к плешивой голове, где горделиво топорщилась черная ермолка – из тех ермолок, что с утра аккуратно лежали на столике перед входом в «Фидельчик» и теперь были разобраны пришедшими мужчинами.

Реб Мейер прислушивался к речам, которые были ему знакомы, как если бы он их уже слышал, только имя покойника было другое – Осип Натанович. Так звали его отца. Реб Мейеру тогда было семнадцать, и был он не Мейер, а Мирон. Отец умер внезапно, на работе, от сердечного приступа. Марьинорощинские начальники решили провести похороны или, как это тогда называлось, «траурную церемонию», в клубе медицинских работников - по всем правилам и, конечно, с большой помпой. Ведь Осип Натанович Окунь был главным врачом больницы, коммунистом, ветераном войны - словом, заслуженным человеком. Изо всех речей, сказанных у открытого гроба и похожих одна на другую, словно были они написаны под копирку, Мирону запомнились последние несколько слов: «Спи спокойно, дорогой товарищ!».

Сегодняшний докладчик, бывший начальник Якова Борисовича Ямпольского, наконец, закончил читать, положил руку на гроб и после короткого молчания выдохнул с хрипотцой в голосе: «Спи спокойно, дорогой товарищ». Рука докладчика потянулась к голове - возможно, для того, чтобы, наконец, стянуть с себя ермолку, которая-таки играла ему на нервы. Однако в последний момент начальник спохватился и тихонько вернулся на свое место.

Реб Ошер пригласил сына покойного – высокого привлекательного молодого брюнета лет тридцати. Его взгляд был как будто привязан к месту, где сидела его мать; он какое-то время молчал, пытаясь припомнить, с чего же надо начать, ожидая, что мама ему подскажет. Наконец, запинаясь, он стал выдавливать из себя разрозненные рубленные фразы:
- Это было так неожиданно… Он никогда не жаловался на здоровье… По правде говоря, мы не слишком часто с ним говорили… В смысле, просто перебрасывались обычными словами, но… он всегда был так занят – всегда в работе… Последние два дня, когда я узнал… я много думал, хотел вспомнить что-то важное, связанное с отцом… но в голову приходят всякие мелочи… когда-нибудь… со временем…

Он повернулся к раввину, показывая тем самым, что закончил и можно продолжать церемонию. Реб Ошер уверенно шагнул к нему, держа в руке маленький ножичек, осторожно сделал надрез на темной рубашке под воротником с левой стороны и велел молодому человеку надорвать еще немного…

Это разрывание одежды в знак траура – криа - снова перенесло реб Мейера к воспоминаниям о похоронах отца. Церемония на кладбище уже закончилась. Последние звуки духового оркестра отзвучали в морозном воздухе, и только у Мирона в ушах все еще стояло тяжелое тупое жужжание от речей и разговоров. Свежий могильный холмик был уставлен венками, искусно увенчанными разноцветными бумажными розами и увитыми красными и черными лентами с надписями, каждая из которых начиналась со слов: «Дорогому Осипу Натановичу Окуню от …». Мама и Мирон стояли одни возле временного памятника, сколоченного из нескольких досок с пятиконечной красной звездой наверху. Мирон почувствовал, как тяжела мамина голова на его плече. Мама время от времени рассказывала о пережитых ужасах в Транснистрии. Отец же на нее злился, просил этого не делать. Он считал, что это может плохо отразиться на психике сына. О прошлом отца, о том, как он, едва окончив московский медицинский институт, был назначен главврачом военного санитарного поезда, Мирон узнал только на похоронах. Правда, однажды в воскресенье Мирон случайно наткнулся на маленькую железную коробочку с военными наградами отца, и пристал к нему с расспросами. Отец вроде бы поддался напору сына и готов был рассказывать, но, как это часто случалось даже по воскресеньям, ему позвонили из больницы - и воспоминания пришлось отложить до другого раза...

На траурной церемонии в клубе медработников награды отца были разложены на маленькой красной бархатной подушечке возле гроба. Мирон смотрел на них, как на красивые безделушки; то главное, что в них было, - их нерассказанные истории - отец унес в могилу…

На кладбище Мирон почувствовал, как кто-то тронул его за плечо. Он вздрогнул. Это был Лазарь Аронович, его сосед и ребе. В последние годы в его огненно-рыжую бороду вкралось много серых прядей. В клубе Мирон его не видел, хотя искал глазами. Лазарь Аронович поклонился маме.

- Вы не будете возражать, - хрипло спросил он у нее, – если ваш сын скажет вместе со мной кадиш по отцу, как полагается еврею?

Мама промолчала. Оторвав голову от плеча сына, она отошла немного в сторону и закрыла рот ладонью, сдерживая всхлипы, рвавшиеся наружу.

- Повторяй за мной, - сказал Лазарь Аронович Мирону, – «Йисгадал ве-йискадаш шмей рабо…»

Реб Мейер вышел из похоронного дома «Фидельчик» и огляделся; большинство из тех, кто пришел на «церемонию последнего прощания» с покойным Яковом Ямпольским, торопились по своим делам. Жизнь ведь идет дальше, и бег времени ощущается особенно остро после посещения таких мероприятий. Сказать, что реб Меир пришел сюда напрасно или потерял время зря, было бы грешно. Но все же он испытывал досаду, что его развели как лоха, сыграли с ним дурацкую шутку…

В этот момент реб Мейера кто-то окликнул. Даже не оглядываясь, он узнал давешний знакомый голос из телефонного сообщения – хороший слух не обманул его.

Они оба сидели за столиком кошерного Crawford's Café в нескольких кварталах от «Фидельчика». Реб Мейер уже знал, что тот голос принадлежал человеку по имени Бен. На церемонии Бен не присутствовал, он не выносит похоронных домов, но ему, однако, хотелось, чтобы реб Мейер всё увидел своими глазами. Разумеется, он учтет потраченное время реб Мейера в гонораре.

Худ. Иегуда Блюм, Нью-Йорк

На вид Бену было слегка за пятьдесят. Чтобы выглядеть так, нужно за собой следить. Как сказала бы жена реб Мейера: «Он любит себя больше, чем того заслуживает». И, конечно же, добавила бы: «Если мужчина душится женскими духами, это неспроста…»

Бен был дантистом и жил в Филадельфии. Умерший был его кузеном. Покойного он называл не Яковом и не Яковом Борисовичем, а на свой манер - Яшей. Реб Мейер подумал: как легко трансформируется еврейское имя, приспосабливаясь к чужой среде, языку, порядкам – ко всему чужому. И этот человек, сидевший теперь напротив, его ведь тоже в другой стране и другой жизни наверняка звали иначе, вовсе не Бен, а либо «Беня», если не, боже упаси, не настоящим еврейским именем – Бенцион.

Голос Бена теперь звучал по-другому - теплее, глубже, сердечнее; так говорят о человеке, который только что умер, и в это еще трудно поверить.

- Яша ведь не умер… - его голос вдруг оборвался, – это убийство…

Реб Мейер перестал помешивать ложечкой чай, как будто его движения были связано с мыслью, назойливо бившейся у него в голове в попытке нащупать хоть одну зацепку, которая бы помогла связать три детали: утреннее телефонное сообщение, чужие похороны и чаепитие с незнакомым человеком.

- Вы хотите сказать, что его убили?

Внезапный вопрос детектива застрял в кривой ухмылке дантиста.
- Боже упаси, уж скорее Яша сам себя убил…

Реб Мейер вообще-то был человеком сдержанным, даже когда жена, дай бог ей здоровья, будучи в плохом расположении духа, его отчитывала, хоть ему это и не нравилось; что уж говорить о клиенте?! Однако дантист его здорово задел – играть со словами, когда речь идет о жизни и смерти?! Тем не менее, реб Мейер намотал, как говорится, себе на ус и сказал:
- Как вы понимаете, есть большая разница между убийством и самоубийством. Лично я не занимаюсь расследованиями убийств. Это не мой профиль.
- Мистер Окунь, - перебил его Бен. - Простите, но вы должны понять… Яша для меня больше чем двоюродный брат… Мы были с ним очень близки… – и тут он заплакал. Закрыл лицо руками и стал тихо всхлипывать.

Реб Мейеру не раз приходилось присутствовать при таких сценах. Несчастье делает людей похожими друг на друга. Но он был не просто детективом, а «семейным сыщиком», что скорее сближало его с пострадавшим - во всяком случае, на то короткое время, пока шла работа.

Реб Мейер пододвинул Бену бумажную салфетку и тихо сказал:
- Я понимаю. Вероятно, поэтому вы мне и позвонили. Однако для того, чтобы вам помочь, мне нужно знать больше фактов. А пока что я никак не могу взять в толк, почему вы обратились именно ко мне? Разве что внезапная смерть Якова Ямпольского вызывает у вас вопросы?

Бен вытер слезы, точнее, промокнул их салфеткой, прикладывая ее к красным глазам. Он еще раз извинился и отхлебнул чай.

- Видимо, я начал не с того конца, - тихо проговорил он. - В этом случае можно так сказать, – и уже увереннее продолжал: - Мы с Яшей были ровесниками, точнее, я был моложе на четыре месяца. И хотя мы жили в разных городах - я в Бендерах, а Яша в Одессе, - лето мы проводили вместе. Обычно мы с мамой приезжали в Одессу. Вы когда-нибудь бывали в Одессе? – спросил Бен.
- Нет, не приходилось, - ответил реб Мейер.

Со стороны могло показаться, что реб Мейер так ответил, чтобы избежать дальнейших расспросов. Однако это было правдой. Его родители не раз подумывали о том, чтобы «рвануть в Одессу, на Черное море». И каждый раз все оканчивалось ничем. Они не могли оставить больницу. Однако когда отец умер, больница как-то устояла, не закрылась…

- В их семье командовала Яшина мама, тетя Фаня, – предался воспоминаниям Бен, - мой папа называл ее «заправилой». Как истинная одесситка, тетя Фаня нигде не работала; тем не менее, именно она была добытчицей в семье; ее мужем был старший брат моей мамы, Марк; Тетя Фаня звала его Маркус - на греческий манер, как она сама однажды объяснила. Тетя Фаня была профессиональной спекулянткой, «бизнесвумен», как их теперь там называют. Вы знаете, конечно, что в той стране за такой «бизнес» легко могли впаять любой срок… Мы с Яшей тогда только окончили седьмой класс, и я уже предвкушал, как сижу в поезде «Кишинев-Одесса», который шел через Бендеры. Однако этому было не суждено случиться. Вечером я услышал, как мама сказала: «Да-а, Фанечка, бедняжка, здорово вляпалась…». Что это значит, я не сразу понял, но от тяжелого вздоха мамы и от этого «бедняжка» у меня похолодела спина. Помню как сейчас, я ввалился в кухню, где разговаривали родители, и чуть ли не заорал: «Так что, я к Яше не поеду?!» Мне показалось, они даже не услышали моего вопроса, и только кислый запах отцовских папирос разливался по кухне…

Бен отщипнул двумя пальцами от пирога, который он уже успел заказать, но не донес кусок до рта, оставил его на блюдце. Некоторое время он молчал – то ли прислушиваясь к суете дня, которая врывалась с вечно оживленной Кони Айленд, то ли вслушиваясь в свое тихое вчера.

- Тем летом я в Одессу не поехал. Мой одесский брат впервые приехал к нам… Он и сейчас стоит у меня перед глазами – с маленьким чемоданчиком в одной руке и со скрипичным футляром в другой. Тетя Фаня, настоящая одесская мама, вбила себе в голову, что ее сын должен стать вторым Давидом Ойстрахом. «Если нет, - пугала она сына, - станешь простым инженером!». Яше полагалось-таки стать скрипачом, во всяком случае так я тогда считал. Хрупкий, с густой шевелюрой, пухлые мягкие губы, длинные, не по росту, руки, будто прицепленные к его узким плечам от другого тела. В нашей «хрущёвке» не было лишнего места; мама поставила в моей комнатe раскладушку, на которой полагалось спать мне, а мою постель отдала гостю. «Все-таки будущий лауреат международных конкурсов», - сказала она серьезно. В ту ночь мы оба долго не могли заснуть. Тихо шептались… Юношеские фантазии уносили нас в темной ночи; пот стекал по телу, вынуждая сбросить одеяло и стянуть с себя последнюю одежду. Я держался изо всех сил, чтобы не спросить Яшу о его маме, но когда я предложил назавтра с самого утра пойти купаться в Днестре, особой радости он не выразил. «Я обещал маме каждое утро два часа играть на скрипке…», - выкрикнул он своим уже ломавшимся голосом и вдруг разрыдался… Сквозь его всхлипы доносились обрывки слов: «Она там в тюрьме… одна… я ее больше никогда не увижу!». Я перебрался на свой диванчик, где теперь лежал Яша, и стал утешать его… В какой-то момент мы обнялись и принялись целовать друг друга… Наши обнаженные, еще нескладные мальчишеские тела пылали от жары, наш пот смешивался и слипался. Я почувствовал, как его длинные руки скользят по моему телу, разыскивая и нащупывая то, что искали…, и они нашли…

Бен замолчал. Той же салфеткой, которой он прежде утирал слезы, вытирал он теперь капли пота, выступившие на лбу.

- Вы уверены, что мне всё это нужно знать? – спросил реб Мейер, воспользовавшись передышкой. – Я понимаю, что вам надо выговориться, но, боюсь, я не тот человек, который может…
- Мистер Окунь, прошу вас, - стал уговаривать дантист, - вы ведь не просто детектив, вы – религиозный еврей... Вы первый и, вероятно, последний человек, которому я всё это рассказываю… Яшина смерть всё во мне перевернула… Остались лишь эти воспоминания…

Реб Мейер ничего не ответил. Честно говоря, больше всего на свете ему сейчас хотелось просто встать и уйти, оставив этого человека наедине с его печалями, посреди его исповеди… О, память! Хранитель людских радостей и печалей, вместилище хороших и дурных привычек. Лучшее лекарство от нее – амнезия!

Бен воспользовался колебаниями реб Мейера и снова пустился в экспедицию по недрам собственной души.

- То жаркое лето запомнилось нам на всю жизнь… Как слепые щенки, прощупывали мы в темноте дорожки к источнику наслаждения. После я не раз возвращался в снах к тем сладким дням нашего невинного юного греха. Мы скорее почувствовали, чем поняли, что наши ночные игры делают нас другими, чем наши сверстники, юноши и девушки. В то жаркое лето нас обоих опалило, и этот ожог болел потом всю жизнь. Так получилось, что больше мы с моим кузеном не виделись, хотя, расставаясь, поклялись встретиться при первой возможности… Такая возможность представилась лишь два года назад…

Бен подозвал официанта, как раз проходившего мимо их столика.
- Пришло время пообедать, - пояснил он. - Я бы хотел заказать что-нибудь для нас двоих, если вы не возражаете.
Бен углубился в изучение меню, которое все еще лежало перед ним на столике.

Реб Мейер хотел было отказаться, однако опасение, что исповедь может затянуться, а главное - голодное урчание в животе, - заставило его тоже заглянуть в меню и заказать порцию блинов с сыром. Сэндвич, без которого жена не выпускала его утром из дома, мог подождать до другого случая.

Во время еды дантист ничего не говорил, только осведомился, вкусные ли блины. Блины и в самом деле были хоть куда, хотя его мама готовила их несколько иначе – они были тоньше и более поджаристы. Она успевала напечь целую горку по воскресеньям, еще до того, как Мирон и отец просыпались. Можно сказать, что эта еда – блины со сметаной по утрам в воскресенье - была своего рода ритуалом. Так же, как и другие воскресные блюда – картошка в мундире и селедка с лучком в подсолнечном масле…

Бен покончил с ланчем, утер губы салфеткой и был готов продолжать.

- Как вы, вероятно, помните, - заметил он с некоторой иронией, - секса в Советском Союзе не было, что уж говорить о людях иной сексуальной ориентации! То, что я по этой части, я понял лет в восемнадцать, когда наша семья уехала в Израиль. Возможно, это прозвучит цинично, мистер Окунь, но именно в этой стране, где Господь сжег два города за великий грех жителей, я почувствовал себя сексуально свободным и счастливым. Моему кузену такой случай не представился. Этот яд его «необычности» отравлял Яшу почти всю жизнь. Даже его преданная одесская мама, которая лучше своего сына знала, что ему нужно в жизни, не могла понять, что женитьба на городской красавице Розе не сделает его счастливым. Вторым Давидом Ойстрахом Яша тоже не стал. Из-за травмы руки он перестал играть на скрипке, и тете Фане пришлось смириться с тем, что «ее Яшенька» стал «простым инженером». Роза родила ему сына, того, что вы видели на похоронах… Лет десять назад я переехал с моим партнером в Филадельфию. Не всё шло гладко, как нам того хотелось, и он вернулся в Израиль, а я остался… И вы знаете, мистер Окунь, самое большое мучение для гея в моем возрасте - это страх остаться одному. Вот тогда-то я и вспомнил о моем кузене. Со смертью моих родителей связь между нашими семьями прервалась. Правда, я знал, что Яша с семьей эмигрировал в Америку. Еще жива была его мама, тетя Фаня. Было нетрудно найти их адрес в Нью-Йорке. Я загорелся мыслью увидеть Яшу. У меня в глазах так и стояла картинка: вокзал в Бендерах, с которого мы провожали Яшу домой... Пока мама ходила покупать Яше билет в Одессу, мы забрались в какую-то полуразрушенную будку, где пахло мочой и жужжали большие зеленые мухи, … мы ничего не видели и не слышали… мы целовались и плакали.

Реб Меир во все время беседы сидел и думал: доколе?! Сколько еще он должен выслушивать этого человека, который так гордится своими содомскими корнями?..

Однажды реб Мейер видел, как два подростка в сабвее обнимаются и целуются на глазах других пассажиров… И чем здесь гордиться, а?! Нет, это определенно не его «дело» … Однако же он не ушел и сидит здесь, и слушает, как дантист изливает перед ним душу. А ведь у них у обоих, что у Бена, что у Яши, были нормальные еврейские родители, которые хотели, чтобы из их сыновей вышел толк. Разве Всевышний не разрушил Содом и Гоморру? И неужели фанатичный хасид, бросившийся с ножом в руках на участников «парада гордости» в Иерусалиме, приблизил этим пришествие Мессии?! Ведь ясно сказано в хасидской же книге, что во времена Мессии сотрется разница между мужским и женским; а вижницкий ребе поясняет, что не все люди способны удерживать свои страсти в рамках Галахи …

- Я в тот же день отправился в Нью-Йорк, - снова послышался голос Бена. - Мы встретились… Вы знаете, в Израиле меня призвали служить в армию, и я знаю, что значит быть в бою. Яша выглядел как человек, вернувшийся домой после тяжелой битвы. Погасший, полный тоски взгляд. Длинные его руки, казавшиеся теперь еще длиннее, беспомощно висели как плети… Понимаете, мистер Окунь, человек всю жизнь вел войну против себя самого; против того другого, которого стыдился, и вынужден был скрывать это, как скрывают преступление, совершенное в собственном доме. Мы много говорили, хотя разговорить его было нелегко. Конечно, мы вспоминали то жаркое лето в Бендерах, однако я чувствовал, что в его словах совсем нет жизни, потому что они исходят из сгоревшего сердца. Он носил вязаную кипу, и я спросил, стал ли он религиозным. Яша вдруг втянул голову в плечи, как черепаха при опасности, и приложив палец к губам, тихо выговорил: «Я хочу, хочу стать, но я не имею права…». Какое-то время я ему звонил, потом перестал, закрутился… вы ведь знаете, как это бывает… Два дня назад, когда я уже ложился спать, вдруг позвонил Яша. Я даже не сразу узнал его по голосу… Разговора, собственно, не получилось, только несколько слов, но его голос… Он меня преследовал всю ночь: «Ты знаешь, мой сын мне вчера сказал, что он гей…». Наутро я помчался в Нью-Йорк, но опоздал…

Реб Мейер вышел из кафе с тяжелым сердцем. Жена теперь точно скажет: если бы доктора так занимались каждым пациентом, на свете бы уже не осталось ни одного врача! Его отец, мир праху его, тоже рано ушел в вечность, но не больные сократили ему жизнь; смертельной болезнью было время, в которое он жил.

В правом кармане пальто дал о себе знать мобильник. Рука сама потянулась к нему и достала дребезжащий аппаратик. Реб Мейер поднес его к близоруким глазам. Незнакомый номер … «На сегодня, пожалуй, достаточно…», - подумал он и выключил телефон.

По обыкновению реб Мейер заложил руки за спину и не спеша направился в синагогу к вечерней молитве. Сегодня он скажет первый кадиш по покойному Якову, сыну Боруха. Как полагается евреям.

Перевела с идиша Юлия Рец, Санкт-Петербург
Количество обращений к статье - 1369
Вернуться на главную    Распечатать
Комментарии (3)
Гость Аарон (Вильям) Хацкевич, NYС | 04.05.2016 00:08
Приятно и удивительно в наше время столкнуться с блестящей идишской прозой, основанной не на реминисценциях прошлого, а на реальной полнокровной жизни в Америке. Видимо, опыт идишского детектива удался, набирает силу, обретает еврейскую мудрость, ранимость и... беспощадность самопознания... Довольно тяжелый рассказ, наводящий на глубокие размышления, и с замечательной концовкой. Спасибо!
Михаэль Местер | 30.04.2016 20:09
ОВЧИНКА ПОДЛИННА -- И ВЫДЕЛКА ОТМЕННА. БАЛАНС И МЕРА!!
Зиси Вейцман, Беэр-Шева. | 30.04.2016 17:48
Замечательная вещь, Борис! Дос, вос мэ дарф.Переводчику - респект!

Добавьте Ваш комментарий *:

Ваше имя: 
Текст Вашего комментария:
Введите код проверки
от спама
 
Загрузить другую картинку

* - Комментарий будет виден после проверки модератором.



© 2005-2019, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com