Logo
8-18 марта 2019



Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!
Сегодня в мире
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19












RedTram – новостная поисковая система

Парк культуры
На шиксах учатся
Борис Сандлер, Нью-Йорк

1

Я познакомился с Тамарой на пляже на городском озере. Здесь в теплые летние дни собирались местные парни и девушки, в большинстве своем приехавшие на каникулы из дальних университетов, где еврейские дети, окончив среднюю школу, имели счастье продолжать образование. Можно сказать, большая «городская лужа», как называли широкий котлован, наполненный водой и заросший камышом, где, главным образом, купались гуси и утки с окрестных дворов, служила местом для встреч — подальше от городской суеты, где каждый знал о другом больше, чем о себе самом; ведь даже под крышей родительского дома нелегко найти уголок, где бы тебя постоянно не учили уму-разуму, как жить на свете, с добрыми, разумеется, намерениями. Узкая полоска вдоль берега, покрытая песком желто-серого цвета, казалась нам чем-то вроде острова, где можно было не только сбросить с себя одежду, но и обнажить юную душу, которая как раз расправляла крылья и уже рвалась искать себе пару.

Тамара явно была не из тех девушек, к которым рвались раскрепощенные юношеские души. К тому же она была низкорослая, с коротко стриженой головой, курносый вздернутый носик ее был увенчан большими темными очками. Она напоминала ежа, который от малейшего прикосновения ощетинивается, сжимается, выпуская все свои густые иглы.

Сюда, на островок «городской лужи», Тамару привела ее подруга Катя, полная ее противоположность – высокая, статная блондинка с волосами, доходящими до округлых плеч. Подойдя к подстилке, на которой лежали мы с моим приятелем Мусей, Катя не спеша расстегнула пуговки на своем легком разноцветном халатике и как бы нехотя скинула его с себя. Я неотрывно следил, как она перебирает своими длинными пальцами пуговицы, проталкивая их в петельки и постепенно спускаясь сверху вниз, как будто боялся запутаться в подсчете пуговок. Скинув халатик, она аккуратно положила его между мной и Мусей. С минуту она стояла, упершись правой рукой в бок. Очевидно, в моей лежачей позиции я выглядел худосочным сморчком возле высокой стройной березы. Чуть откинувшись в сторону, она игриво представила:
- Это Тамара, или просто Тома, моя лучшая подруга.

Катя пришла на свидание с Мусей, который меня сюда и привел. Мы с ним были одного возраста, жили на одной улице, учились в одном классе, что называется, на одном горшке сидели. Поскольку он был поздним и единственным ребенком, его не отправили в дальние края за высшим образованием; Муся по окончании школы пошел работать слесарем на швейную фабрику, а через год стал заочно учиться во Львовском политехническом институте. На большой площади в центре, где по воскресеньям под вечер собирались компашки из разных районов города, Мусю знали больше по его прозвищу «Муслим». И без того симпатичный, Муся имел к тому же поразительное сходство с популярным певцом Муслимом Магомаевым. В эпоху «Голубых огоньков», когда с экрана телевизора почти в каждой концертной программе можно было слышать и видеть этого «соловья советской эстрады», не удивительно, что многие девушки и молодые женщины Советского Союза просто сходили по нему с ума. Когда в один прекрасный день открылось их поразительное сходство, и Муся стал «Муслимом», местные красавицы начали переносить любовь к певцу, пылавшую в их сердцах, на моего друга. Хотя наш «Муслим» был на добрых семь-восемь лет моложе известного певца, это было не единственное их различие. У нашего Муси-Муслима не было не только голоса, чтобы петь, но даже музыкального слуха, чтобы слышать фальшивые ноты... Этого, однако, и не требовалось. Его поклонницы, очевидно, любили его глазами, а не ушами.

Катя протиснулась между Мусей и мной, заняв узкое пространство на подстилке, которое она так изящно зарезервировала минуту назад своим халатиком. Тамара осталась стоять, всё еще одетая в свое зеленое в белый горошек платье, теребя пальцами узкий шифоновый поясок, в сомнении, то ли развязать его и раздеться, то ли решительно извиниться и оставить троицу возлежать на их территории, где для нее уже не оставалось свободного места.

На подстилке, которую Муся откопал где-то на чердаке родительского дома среди всякого ненужного хлама, и для меня-то места было маловато; к тому же жар, исходивший от Катиного тела, начал буквально обжигать мне кожу на плече. Я поднялся и предложил Тамаре занять освободившееся пространство. Это выглядело, конечно, как широкий джентльменский жест. Тамара, однако, истолковала его по-своему.

- Я бы прогулялась вон до той рощицы, - сказала она и указала на горку, поросшую редкими деревцами. Схватив рубашку и натянув брюки, лежащие на траве рядом с подстилкой, я отправился следом за Тамарой – без особого, впрочем, желания.

Немного удалившись от нашей влюбленной парочки, Тамара первый раз за время короткой прогулки подала голос: «Акмеисты»… Она произнесла это странное слово с придыханием, словно бы запыхавшись, хотя шли мы небыстро. Тут я вспомнил, что Муся по пути на озеро говорил мне, что его Катя приведет с собой подругу, специально для меня. «Она пишет стихи, и одно ее стихотворение даже напечатано в городской газете». Теперь я мысленно перебросил короткий мостик между словами Муси и Тамариным красивым незнакомым словом. Я понял, что попался; слово «акмеисты», очевидно, только ключик к тому, чем заполнено большое поэтичное сердце этой щуплой девушки. Я почувствовал, что пропал, потому что поэзия совсем не мой конек. Тамара, со своей стороны, по-видимому, не предполагала, что такие люди вообще существуют на земле, иначе она не спросила бы меня, люблю ли я Мандельштама.

- Я люблю песни Высоцкого, - попытался я выбраться из поэтического лабиринта.
- Высоцкий, - совсем не удивилась она и прибавила, – Высоцкий – с другой планеты, тем не менее, некоторые из его песен могли бы попасть в поэтический космос вместе с поэзией Мандельштама, особенно, тридцатых годов. Например, поэма о Сталине: «Его толстые пальцы как черви жирны, а слова как пудовые гири верны, тараканьи смеются усищи, и сияют его голенища»…

Вскоре мы достигли места, выбранного Тамарой. Сбросив, наконец, с себя платье, она уселась рядом со мной на траву, под молоденькой липой. Тени жидкая крона деревца почти не давала, однако ее было достаточно, чтобы почувствовать на лице и теле ласкающую свежесть воздуха.

Тамара училась в городском педагогическом институте на филфаке. Местные еврейские приятели переиначили это название на свой манер: «шиксфак», давая тем самым понять, что большинство учащихся составляли девушки, приехавшие сюда учиться из окрестных деревень. Юношеский цинизм шел не от ума, но от внушенного нам ощущения, что все радости жизни исходят от нас. У наших родителей не было юности; она была сожжена в огне войны, поэтому они уступали многочисленным капризам своих детей. Только одна вещь была под строгим запретом и крепко-накрепко вбивалась в голову, чуть ли ни с малолетства – особенно сыновьям. А именно: ты можешь гулять с кем угодно, но жениться – только на еврейке! Еврейская молодежь из родительского «табу» сделала свой вывод: «учиться» надо на шиксах. «Шиксфак» педагогического института поставлял их в достаточном количестве.

Катя и Тамара тоже там учились, но Катя уже была замужем за молодым офицером, за лейтенантом. Он служил в военном гарнизоне, который размещался в нашем городе. Кате это, однако, не мешало крутить любовь на стороне. Несомненно, популярность певца Муслима Магомаева и тут сыграла на руку Мусе, потому что Катя его так и звала «мой Муслимчик». Тамара была настоящей подругой и вынуждена была постоянно прикрывать Катино новое «увлечение»; или, как сказал бы Катин лейтенантик, прикрывать его жену на линии обороны. Возвышенная поэтическая натура Тамары была, вероятно, подкуплена доверчивостью советского офицера, который всегда верил Тамариным свидетельствам, когда Катя в том нуждалась.

- Как можно не верить поэту! - тихо проговорила Тамара, как будто посылая с ветерком привет вниз, туда, где Катя и ее Муслимчик жарко обнимались и целовались под открытым небом на потертой подстилке.

Ее слова звучали как последняя строка в стихотворении, которое Тамара только что сочинила. Свою поэму она, по-видимому, хранила в сердце. Снятое платье еще больше обнажило Тамарины женские недостатки, прикрытые теперь только купальником, тоже зеленым, но без белого горошка. Никакого жара от Тамариного тела не исходило, скорее, наоборот, оно вызывало жалость. Она сняла с носа большие солнечные очки и откинула голову назад, подставив лицо теплым лучам, пробивавшимся сквозь ветви. Она закрыла глаза и начала тихо шептать:

Мне нравится, что вы больны не мной,
Мне нравится, что я больна не вами,
Что никогда тяжелый шар земной
Не уплывет под нашими ногами.


Она уперлась руками в землю, ее плечи заострились как два сложенных крыла большой птицы; ее тощая шея вытянулась и, казалось, составила одну линию с лицом, и только курносый нос упрямо разрезал пространство.

Мне нравится, что можно быть смешной –
Распущенной – и не играть словами,
И не краснеть удушливой волной,
Слегка соприкоснувшись рукавами...


Я вслушивался в Тамарин тихий голос, и только одна мысль вертелась у меня в мозгу: что сказать, чтобы не обнаружить мое невежество, когда прекрасная музыка слов иссякнет? Тамара умолкла. Мгновение она держала поэтическую паузу, а затем произнесла:
- Цветаева – моя любимая поэтесса…

Я с облегчением вздохнул. Но не прошло и минуты, как я сам себя выдал.
- Тоже, конечно, из акмеистов, – заметил я с пониманием.
Тамара резко распрямилась, окинула меня взглядом медсестры, которая знает самые интимные места пациента лучше, чем он сам, и неожиданно сказала:
- Я не люблю целоваться в губы…

2

В сравнении с моим другом Мусей, в «любовных упражнениях» я был просто новичком. Это, конечно, упаси бог, не означало, что в далеком русском городе Пермь, где я учился в транспортном институте, не хватало шикс; общежитие института, где я жил, было переполнено привлекательными девушками. Поздно ночью, особенно по пятницам, после дискотеки в студенческом клубе, в коридоре и на ступеньках между этажами на каждом шагу попадались парочки-«призраки», обжимавшиеся по углам. Тем не менее, приятели старших курсов, уже поднаторевшие и продвинутые, охотно делились с зелеными новичками опытом: со студентками лучше не связываться. Опасность была велика, поскольку, неровен час, можно было угодить либо в деканат, либо в ЗАГС. Деканат означал – конец студенчеству, ЗАГС – конец свободной жизни. Почему? Потому что она залетит, а ты вляпаешься.

Наглядным примером был мой друг Леня Абрамзон. Как и я, он приехал учиться из украинского города Проскурова. Уже на первом курсе он так сильно преуспел в «любовных упражнениях», что остановился только тогда, когда его Маша ему заявила, что она беременна и уже на третьем месяце. Он выбрал ЗАГС, но дверь родительского дома для него отныне была закрыта. После окончания института он остался в Перми и в начале девяностых уехал в Израиль. Как-то я встретил Леню на улице в Ашдоде. Он стал религиозным и с гордостью мне сообщил, что его «Маша» теперь не Маша, а Лея. Она приняла гиюр, поменяла имя и теперь ведет еврейский образ жизни и содержит дом в кашруте.

Мои собственные «любовные упражнения» привели меня к Алене. Полноватая молодая женщина, она была похожа на мягкую подушечку, прижимаясь к которой, чувствуешь домашний уют, которого мне так не хватало в то время. Алена сама про себя говорила, что вообще-то она не была такой уж «пампушкой», но с тех пор, как у нее родился Митенька, она все время чувствовала голод и ей все время приходилось что-то жевать. Алена работала на центральном телеграфе телефонисткой. Там-то я с ней и познакомился.


Перед отъездом в Пермь я условился с родителями, что писем я писать не буду. Вместо этого раз в неделю, в воскресенье утром, я должен был им звонить. До этого я никогда не звонил в другие города, и не представлял себе, что процедура звонка будет занимать у меня столько времени. Почти весь свой единственный выходной я торчал на центральном телеграфе, чтобы поговорить с мамой три минуты, которые я заказывал. Иногда связь была настолько плохой, что нам приходилось буквально орать на обоих концах телефона, чтобы расслышать хоть слово.

«Надо что-то делать. Ищи женщину!» – дал мне совет мой опытный приятель Леня Абрамзон. - «Шерше ля фам!» - повторил он на французском – вероятно, чтобы я лучше понял откуда ноги растут. И пояснил: сними телефонистку посимпатичней и закрути с ней роман.

И вот в первое же воскресенье, с коробкой шоколадных конфет «Каракумы» я пришел на центральный телеграф. Бросив взгляд на четыре окошка, в которых, как в норках, сидели телефонистки, я тотчас потерялся: которое из окошек «мое»? В котором из них сидит моя телефонистка? Прежде я об этом не думал, но сейчас… Я потихоньку двинулся вдоль окошек, как бы между прочим заглядывая в них. Я подошел к последнему окну. После первых трех мои ноги не хотели идти дальше: предыдущие три телефонистки были далеко уже не молоды, что сводило план моего опытного друга на нет. Взяв себя в руки, я все же подошел к последнему окошку, и мой взгляд уперся в круглое лицо с большими голубыми глазами. Это была Алена.

Не медля ни секунды, я просунул в стеклянную норку коробку с конфетами и назвал свое имя, как учил меня Леня. Она усмехнулась и затащила мой подарок к себе, как зверушка. Через пятнадцать минут я услышал свое имя и номер кабинки для переговоров, где я мог поговорить с мамой… Мое сердце ликовало: работает!… У Лени таки еврейская голова…

Проговорив положенные три минуты, я уже собрался положить телефонную трубку. Но как раз в этот момент прямо в ухо мне сказали: «Спасибо, студент, за конфеты. Мои любимые. Если хочешь, можем встретиться на скамейке напротив оперного театра. Я заканчиваю работать через сорок минут», - и в трубке раздались короткие гудки.

Знаменитый городской Театр оперы и балета имени Чайковского находился недалеко от центрального телеграфа. Я быстро нашел свободную скамейку в скверике перед зданием театра, впрочем, в такой холод желающих провести время на открытом воздухе было немного. Вскоре я почувствовал, как через пальцы рук и ног в мое тело проникают тысячи тонких, маленьких иголочек…

Моя новая знакомая, закутавшись в теплую шаль, выдыхала здоровый пар. Ее щеки напоминали два красных свежих яблочка, которые так и просят, чтобы до них дотронулись губами. Мои губы, однако, едва могли шевелиться, и я с трудом выдавил из себя замороженную улыбку.

- Ну, студент, - приветливо спросила Алена, - куда поведешь свою барышню?

Холод, видимо, заморозил мне не только тело, но и мозг, потому что с моего рта как кусок сосульки свалился ответ: «В планетарий»… Уверен, моя новая знакомая, как всякий советский человек в то время, интересовалась космическим прогрессом своей страны; тем не менее, Алена любопытно спросила: почему именно в «Планетарии» она должна проводить воскресенье с кавалером?

Я взглянул на тяжелые снежные облака и отозвался:
- В Планетарии небо всегда ясное, и мы сможем разглядеть все звезды.
- Понятно, - едва ли не прошептала она, - это так романтично… Но, может быть, ты согласишься зайти ко мне домой?… Я только на этой неделе привезла из деревни баночку клюквенного варенья, чаю попьем…

Я никогда в своей жизни не пробовал клюквенного варенья. В наших краях клюква, кажется, совсем не растет. Но слово «чай» тут же заплескалось в моем теле таким густым теплом, что слезы выступили у меня на глазах.

Алена жила на краю города, в новом микрорайоне под названием «Бахаревка», плотно застроенном типовыми шести- и девятиэтажками – все на одно лицо, так что жители, вероятно, не один раз могли заблудиться, прежде чем попасть домой. В народе такие микрорайоны называли «инкубаторы хомо-советикус». К слову сказать, попасть в такой «инкубатор» было совсем непросто. Алена свою однокомнатную квартиру «со всеми удобствами» получила как мать-одиночка. В советской терминологии это означало, что она воспитывала ребенка без отца; из-за этого ей полагались некоторые льготы. Выросшая в деревне, она после окончания школы переехала в город, где ее дядя, партийный начальник, помог ей стать «пермячкой» и устроиться на работу телефонисткой на центральный телеграф. Дальше она уже самостоятельно «испортила себе жизнь»: связалась с одним типом, с Тимофеем; когда тот узнал, что она ждет ребенка, он исчез. Трехлетний Митенька, сейчас жил у ее родителей в деревне…

Эти и другие подробности своей жизни Алена мне рассказала в автобусе по пути к ней домой. Она говорила торопливо, будто боялась, что я еще могу, упаси бог, передумать и выйти на первой попавшейся остановке. По правде говоря, если бы мне и хотелось, я бы этого не сделал. За несколько месяцев моего студенчества в Перми, мой маршрут включал только несколько пунктов, среди которых был и центральный телеграф, но я абсолютно не имел понятия, где находится «Бахаревка», и как я потом буду добираться обратно в свое общежитие.

Единственная мысль, пульсировавшая в моей голове, – как бы там ни было, я никому не должен давать отчет о том, куда я пропал на целый день. В этом был большой плюс обучения далеко от родителей…

Когда мы приехали к Алене, на улице уже начинало темнеть. В маленьком коридорчике хозяйка быстро сбросила с себя пальто и шаль, и вбежала в кухню. Уже оттуда я услышал команду идти в комнату и чувствовать себя как дома. Забавно, но еще несколько часов назад тот же самый голос приглашал меня пройти в кабину телефона.

Я не зажигал света. Сквозь балконную дверь с большим окном пробивался бледно-серый свет угасающего дня, выхватывающий из скучного пространства – стандартных 18 квадратных метров – немногочисленную мебель. Круглый стол с четырьмя стульями, расположившийся почти по центру комнаты, новый буфет со стеклянными дверцами, за которыми виднелись несколько винных бокалов и чайный сервиз, старый комод, вероятно, привезенный из деревни, и диван, на который я уселся, называемый в народе «книжка», поскольку его можно раскрыть и разложить как книгу.

Из кухни потянулся вкусный запах жареной картошки, – фирменное блюдо студентов и старых холостяков. Стены нашей общаги были таким запахом пропитаны, как будто рецепт этого «деликатеса» передавался от одного поколения студентов к другому. Шкворчание сковородки перекликалось с бурчанием в моем голодном желудке. Холод, который всю дорогу пронизывал меня, теперь растаял и разливался по телу волчьим аппетитом.

- Сейчас, студент, еще минутку, - сообщила хозяйка, как будто до нее дошли позывные сигналы моих кишок, - уже все готово, иди сюда…

Маленький четырехугольный столик с голодных глаз показался мне огромным банкетным столом. Сковородка с главным блюдом – картошкой - занимала на нем почетное место, накрытая темно-голубой крышкой; в глубокой эмалированной миске красовались грибы в густом маринаде. В круглой витой корзиночке был разложен нарезанный черный хлеб. Рядом стояли плоские тарелки – для меня и для Алены, две рюмки и элегантный стеклянный графинчик, наполненный темно-красной жидкостью.

- Что-то я не вижу обещанного чая с вареньем, - якобы недовольно заметил я, глотая слюнки.
- Все будет, как обещала, - улыбнулась Алена, снимая с себя желтый клетчатый фартук, - а пока что попробуем-ка рябиновой настойки. Отец делал. Он знает толк в этих вещах.

То, что рябина - это такое дерево, на котором осенью появляются маленькие темно-красные яблочки, я, конечно, знал и даже видел такое в ботаническом саду, когда учитель водил наш класс на экскурсию. Но то, что из этих яблочек можно делать настойку, – этого ботаник нам, понятное дело, не рассказывал; а еще по радио часто передавали русскую песню о красивом дереве, и я тихонечко затянул: «Ой, рябина кудрявая…»

- Ну вот, еще не пил, а уже поешь, - весело заметила Алена, - у нас в деревне тебе бы сказали: после водки поют, а перед водкой крестятся. Ну, давай, за наше знакомство…

Она поднесла рюмку ко рту и одним глотком опустошила ее. Мог ли я в ту минуту показать свою неискушенность в питейной науке? Последовав примеру хозяйки, я влил в себя сладкую настойку. Видимо, по моему лицу, особенно по глазам, в тот момент было заметно, что дырки в черепе, в которых они находились, стали для них слишком тесными и узкими, потому что Алена поднесла мне миску с грибами и сказала:
- Бери, попробуй, моя мама мариновала…

Если настойка у нас дома была не в диковинку - из вишен готовили вишняк, из винограда – наливку, то само слово «грибы» у моей мамы вызывало панику. «Эта отрава у меня дома?!». Мама в советской школе не училась, а я из уроков ботаники знал, что грибы бывают съедобные и несъедобные. Для нее же все грибы были ядовитыми! Так что до сей поры, пока Алена не положила мне в тарелку несколько маринованных грибов, мои зубы такой пищи не касались. Глотнув воздуха после продукции ее отца, я осторожно спросил, обнаруживая свои познания в ботанике:
- Надеюсь, это съедобные грибы?

Алена рассмеялась:
- Я смотрю, студент, ты в оранжерее вырос! – Она сняла крышку со сковородки, и теплый вкусный картофельный дух распространился над столом, - придется мне взяться за твое воспитание, иначе ты в нашем уральском крае до диплома не дотянешь…

В тот вечер я так и не попробовал клюквенного варенья. После нескольких рюмок рябиновой настойки мои ноги отказались нести меня дальше Алениного дивана. Я проснулся среди ночи от чувства, что на меня смотрят из темноты. Очень близко. Я прямо-таки слышал горячее дыхание около уха. «Наверное, сон» - промелькнула мысль, и вскоре тихий вопрос: «Ты не спишь, студентик?»…

Тут я должен сказать правду: до той ночи я никогда не был с женщиной. Не то, чтобы в этом было что-то постыдное, но вслух об этом среди друзей говорить было не принято. Скорее, наоборот: уж лучше рассказать выдуманную историю о том, «как это было», чем признаться, что это происходило лишь в твоей фантазии, во время онанизма.

Я прижался к Алене, зарывшись лицом в ее жаркое пышное тело. Сколько раз рисовал я себе такую картину, вглядываясь в темную пустоту; и вот это происходит в реальности… Я закрыл глаза, точнее, я боялся их открывать, чтобы упаси боже не наделать глупостей. Пусть она сделает все сама… Я отдался ее воле, ее движениям, рукам, пальцам, ее подвижным ногам… Они вели меня незнакомой тропой к бездне… Мгновение – и она меня засосала… И вдруг мое тело задрожало… Конец наступил внезапно и преждевременно… Почему так быстро?.. Наверное, грибы были все-таки несъедобными. Или рябиновая настойка – слишком крепкой. Хоть бери и пой – «Ой, рябина кудрявая, белые цветы…»

Дальше я услышал шепот. Алена меня утешала. Гладила. Стирала пот с моего лица мягкими, полными ладонями. Целовала лицо, шею, тело… «Миленький, это бывает… Ночь еще впереди, а мы оба изголодались по любви, ласке?..»

На первую пару в университете я, конечно же, опоздал, да и на других лекциях клевал носом. Леня Абрамзон уже острил по этому поводу – его план выстрелил, «как салют на День Победы». «Ну, мазлтов, наконец-то! С почином тебя...».

С Аленой мы встречались по воскресеньям: сперва я, понятное дело, отчитывался маме об учебе в институте, а когда Алена сдавала смену другой телефонистке, мы вместе ходили в кино или в кафе, и уже после ехали к ней домой.

Это была моя первая зима в Перми. Никогда еще мне в моей жизни не приходилось видеть столько снега и столько мороза. Алена удивлялась: и что это меня, такое «летнее растение», отправили учиться так далеко от дома; неужто не было институтов поближе, чем Пермь? Поди объясни ей, что география места обучения напрямую связана с «пятым пунктом» в твоем паспорте.

Однажды Алена меня спросила, кто я по национальности. Я ответил ей, кто я такой и какого роду-племени.

- А я думала, ты немец, у тебя ведь немецкая фамилия, – удивилась она снова и добавила, - я всегда думала, что евреи рыжие, а ты у меня чернявый.

Моя мама почти каждый месяц присылала мне посылку со всякими вкусностями, – пусть сынок порадует душу: полоска баклавы или сухая выпечка, несколько десятков орехов, сливовое повидло, иногда палка копченой московской колбасы, которая была в большом дефиците, и которую мой папа получал как ветеран Отечественной войны. Обычно все эти домашние вкусные вещи, которые приносила с собой посылка, мы с моими тремя соседями-приятелями по комнате съедали за два-три вечера. Так же мы поступали и с теми посылками, которые получали из дома они.

После моей встречи с Аленой мамины посылки с почты я нес прямо к Алене на квартиру. Теперь уже я знакомил ее с блюдами из наших мест и кулинарным искусством моей мамы. Но больше всего ей нравились орехи. Она еще никогда в своей жизни не пробовала грецких орехов.

- Ты не будешь против, - спросила она, покраснев, - если я несколько орешков отвезу Митеньке? Пусть полакомится!

Иногда на выходные Алена уезжала в деревню – повидаться с сынишкой и привезти что-нибудь из города, прежде всего дефицитные продукты. Я начал чувствовать, что привязался к этой молодой простодушной русской женщине. Мне было хорошо с ней, а ей, полагаю – со мной. Не знаю, что бы из всего этого вышло, однако началась моя первая сессия; мы почти перестали видеться, потому что теперь я редко бывал в центре, и даже не каждое воскресенье появлялась возможность позвонить домой. Каково же было мое удивление, когда однажды я увидел Алену у входа в общежитие. Я, естественно, обрадовался, но в то же время холодок пробежал у меня внутри.

- Алена, - направился я к ней, - что случилось? Что ты здесь делаешь?

Она взяла меня под руку и тихо сказала:
- Может, немного пройдемся?
- Конечно, - согласился я, - здесь недалеко есть кафешка…

Через некоторое время она остановилась, оглядела меня и сказала:
- Ты выглядишь уставшим. Спишь, небось, со своими учебниками?

Я улыбнулся:
- Ревнуешь меня к ним?

Она сделала вид, что не слышит. Снег скрипел под ногами, разрезая напряженную тишину. Алена остановилась и подняла ко мне лицо. Снежинки застревали в ее ресницах и превращались в чистые капли. Ее глаза затуманились. Дешевая тушь расплылась и образовала вокруг них темные пятна.

- Я вчера встретила отца Митеньки, - тихо сказала она, - он хочет вернуться, жениться на мне… Он сказал, что у Митеньки должен быть отец…

Я молчал. Да и ждала ли она от меня ответа? Было понятно, что Алена пришла попрощаться.

- Да, еще, - прибавила она, - со следующей недели я буду работать в Бахаревке… У нас новый телеграф открывают.

- Хорошо… Это хорошо… - сказал я, глупо заикаясь, как будто именно это и был самый важный итог нашей внезапной встречи, – теперь тебе не нужно будет добираться два часа до работы...

Алена обняла меня, и мы поцеловались в губы. Я вспоминал потом всю жизнь этот наш последний поцелуй на морозе, – горячий и немного соленый.

3

Тамара не любила целоваться в губы. Она писала стихи и руководила поэтическим кружком на филфаке, где училась вместе с подругой Катей. На нашей третьей встрече в городском парке, когда мы оказались запертыми в кабинке аттракциона «колесо обозрения», на высоте пятидесяти метров она вдруг дотронулась до моего плеча. В ее глазах горели оранжево-красные искры заходящего солнца. Губы – слегка подрагивали, словно держась одними уголками.

«Поцелуй, – подумал я. – Я должен ее сейчас поцеловать». Я слегка наклонился к ней. Она отвернулась, достала из сумочки несколько листков бумаги и сунула их мне в руку.

- Это стихотворения «самиздата», - сказала Тамара тихо и добавила, – спрячь, дома почитаешь. Не нужно сейчас это смотреть.

Я, конечно, знал, что означает слово «самиздат», и даже прочел несколько десятков стихотворений моего любимого Владимира Высоцкого, перепечатанных при помощи пишущей машинки. Разумеется, это была не первая копия. Фиолетовые буквы расплывались, строки налезали одна на другую. Я изрядно утомился от чтения; но мысль, что эти стихи запрещенные, что лишь небольшой круг людей имеет возможность читать эти строки, и я среди них, будила азарт.

В тот момент я растерялся и не знал, куда деть тонкую книжечку. Рука сама потянулась к карману брюк. «Нет!» - сказала Тамара, - «так она будет торчать». Окинув взглядом мою скромную персону, она ловко расстегнула верхние две пуговицы на рубашке и сказала: «Вот сюда!». Я послушался и упрятал «запрещенную литературу» за пазуху. Тем временем наша кабинка уже приблизилась к земле, и мы покинули гигантское сооружение.

Мы повернули в парк. Тут и там на скамейках сидели юные влюбленные парочки; пенсионеры, которые уже никуда не торопились, проводили здесь целые дни за игрой в домино в беседке; несколько пьяниц искали подходящее место, подальше от любопытных глаз прохожих, чтобы «раздавить» вечерком пузырь водки…

Тамара рассказала мне о ее знакомом и о том, что именно его стихи она мне дала почитать. Он живет в Москве, и она в него влюблена, но он еще об этом не знает. Она ждет только окончания института, чтобы родители были спокойны; и тогда она уедет из нашего провинциального города, где господствует «душная атмосфера патриархальных бессарабских местечек»…

- Это ведь место, куда цари ссылали истинно русских интеллигентов, таких, как Александр Сергеевич, например…

В те летние дни моих первых каникул обитатели города были взбудоражены «процессом», который шел в городском суде. Он внес в привычное рутинное спокойствие внезапное оживление. Еврейское население особенно волновал тот факт, что три молодых человека, вокруг которых раскручивалось судебное дело, были евреями. Их обвиняли в изнасиловании деревенской девушки, работавшей на швейной фабрике. С двумя из них, Моней Кучуком и Изей Копмаром, я учился в одном классе; третий был мне не знаком. Он учился в другой школе.

Как рассказывали в городе, «это» случилось с «Мониной шиксой», которая по нему буквально сохла. Видимо, она ему надоела, потому, что однажды он заявился к ней в комнату с двумя своими дружками. Они весело провели время до позднего вечера, когда Моня предложил поиграть в «карусель». Очевидно, девушка была не в восторге от затеи любимого; он, однако, не спрашивал ее согласия. Она должна была просто лечь, и «карусель» закрутилась.

История получила криминальное развитие несколько дней спустя, когда Моня цинично заявил девушке, что раз она ему изменяет с другими, тем более с его друзьями, то знать он ее больше не желает. Она грозилась наложить на себя руки, но подруга убедила ее, что лучший способ отомстить – это привлечь трех мерзавцев к суду. Мало кто из обывателей сочувствовал «бравой тройке», как их стали называть; равно, как не было особого сострадания и к «потерпевшей шиксе». Еврейская же часть населения сокрушалась, что и среди наших детей есть такие негодяи.

Понятно, что во время встречи с Тамарой речь зашла и о «бравой тройке». Когда мы заговорили о том, какое могло бы быть наказание за такое преступление, Тамара, едва сдерживая гнев, сказала:
- Я однажды читала, что в африканском племени за такие вещи, насильника раздевали, укладывали голого на землю, привязывали руки и ноги к четырем кольям; затем перевязывали его яйца тонкой ниткой и три-четыре женщины племени насиловали его до тех пор, пока его черная душа не покидала тело, - Тамара глотнула воздух, и закончила, - вот такое бы наказание каждому из трех паскудников…

Через несколько дней после этого разговора мой друг Муся сообщил мне радостное известие, что его родители едут в конце недели в Фалешты, где они жили до войны. Там недалеко от городка в братской могиле лежат несколько тысяч евреев из окрестных мест, которых убили румыны. И среди них вся семья его отца.

- Представь только, - сиял он, - в нашем распоряжении будет хата!
- И что же? – глупо спросил я, все еще не понимая, к чему он клонит.
- Мы сможем провести с Катей и Тамарой всю ночь!

«Квартирный вопрос» был наиважнейшим, когда речь шла о «любовных упражнениях». Чтобы получить ключ от «хаты», как мы ее называли, хоть на несколько часов, надо было иметь большое везение. Приятели из кожи вон лезли ради такого случая. А тут на тебе – целая ночь! В Перми у меня таких проблем не было. Мне улыбнулось счастье: прямо на первом курсе я встретил мать-одиночку с отдельной квартирой. В глазах «бывалых» студентов это была просто манна небесная. Мне также не приходилось придумывать отговорок, почему я вчера не явился домой. Когда я об этом рассказал Мусе, он мне тут же дал совет:
- Скажи дома как есть, что ты будешь у меня, потому что я боюсь оставаться один, – и он рассмеялся, как знаменитый Муслим Магомаев, когда поет Мефистофеля. Однако был еще один важный вопрос: сможет ли и согласится ли Тамара. Я прямо не знал, как подойти к этому деликатному делу, как спросить ее. Оказалось, однако, что мне не придется ничего делать, потому что ее подруга Катя уже все уладила. Тамара только сообщила мне в своей обычной странноватой манере: она пьет только красное вино.

В ту ночь мы стихов не читали: ни Тамариных и ни чьих-либо еще. Подзадоренные вином, мы обнимались как бешеные и целовались в губы. По соседству, в родительской спальне на кровати безумствовали Муся и Катя. Их вскрикивания и всхлипывания, казалось, могли перебудить весь гарнизон, где служил Катин муж. Счастье, что он в эту ночь находился где-то далеко от города, наверно, на секретном задании. Диванчик, который Муся гостеприимно выделил нам с Тамарой, был слишком узким даже для таких тощих существ как мы. В какой-то момент Тамара, вырвавшись из моих рук, вскочила на меня, и на мгновение мне вспомнилась то распространенное наказание, практиковавшееся в исчезнувшем африканском племени…

С тех пор прошло много лет. Свой «список шикс» я уже давно закрыл. Я живу со своей семьей в прекрасном городе Ашдоде. Вечерами люблю сидеть в парке на своей пенсионерской скамейке и наслаждаться свежим ветерком, доносящимся с моря. Люблю смотреть на юные парочки. Среди них часто можно видеть черноволосых смазливых парней, обнимающихся с блондинками. И я думаю про себя: «А ведь хорошо, что в нашей еврейской стране есть шиксы! Как же иначе…»

Перевела с идиша
Юлия Рец, С-Петербург
Количество обращений к статье - 2166
Вернуться на главную    Распечатать
Комментарии (10)
Гость | 14.07.2016 12:35
ностальгия, полный кайф
Гость | 09.07.2016 14:55
Игорь Губерман:
Испанец, славянин или еврей -
повсюду одинакова картина:
гордыня чистокровностью своей -
святое утешение кретина.
Игорь | 08.07.2016 21:41
" Люблю смотреть на юные парочки. Среди них часто можно видеть черноволосых смазливых парней, обнимающихся с блондинками. И я думаю про себя: «А ведь хорошо, что в нашей еврейской стране есть шиксы! Как же иначе…» "

По моим личным наблюдениям и уверенности, блондинов среди евреев большинство. Сам такой, жена такая, дети и внуки тоже.
Гость | 06.07.2016 23:09
Как сказал один поэт:..
Разница между гордыней и гордостью проста и незамысловата.
В решающий момент гордость можно засунуть в задницу.
Гордыня же засунет в задницу вас...
Гость | 05.07.2016 07:40
кто служит в ЦАХАЛе?
P.S. В танковой бригаде ,где служил мой отец,под Кенигсбергом политработник вывесил лозунг "Мы русские. Мы победили"
Командир бригады в 1945г.(!)приказал снять
и был вывешен лозунг "МЫ, советский народ, победили.
Гость Аарон (Вильям) Хацкевич, NYС | 04.07.2016 04:02
Дорогой Борис, тема "обучения на шиксах" довольно спорная, поэтому я буду говорить о том, что бесспорно: хорошо написано! Легко, остроумно, увлекательно и... поучительно. Есть там правда о былой жизни, и ностальгия, и что-то еще - главное...
Спасибо! Ваш Аарон
Гость | 01.07.2016 18:42
Юля, твои переводы хорошеют раз от раза. Ты большой молодец. Я рад за Борю Сандлера. Да и за всех нас.
Гость | 30.06.2016 21:48
По моему глубокому убеждению необходимо увековечить память и поставить памятник, за мужество и дивную любовь, всем Русским женщинам , жёнам и матерям приехавшим в Израиль, в след за мужем и во имя детей.
гость Дебора Хаес, Кирьят - Гат | 29.06.2016 04:54
Очень лирично, тонко, романтично.Чувствуется и хороший перевод. Даже не читая оригинала (так и не выучила идиш, хотя пыталась), понимаю работу прекрасно сделанную Юлией Рец.
Зиси Вейцман, Беэр-Шева. | 28.06.2016 15:18
!באריס,א מחיה צו לייענען
Вижу наш бессарабский город, вижу наше озеро с его каламутной водой...
Спасибо!

Добавьте Ваш комментарий *:

Ваше имя: 
Текст Вашего комментария:
Введите код проверки
от спама
 
Загрузить другую картинку

* - Комментарий будет виден после проверки модератором.



© 2005-2019, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com