Logo
8-18 марта 2019



Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!
Сегодня в мире
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19












RedTram – новостная поисковая система

Парк культуры
Чужой отец
Давид Маркиш, Ор-Иегуда

Израильский писатель Давид Маркиш работает над циклом новелл "Гранатовое слово. Двадцать писем пожилого господина". Несколько новелл автор любезно предоставил
для публикации еженедельнику «МЗ»


Мне бы не хотелось жить в городе Электросталь. Но, во-первых, никто меня к этому не понуждает, а, второе, живут же там чуть ни две сотни тысяч горожан патриотического, наверно, направления и в ус не дуют. А иначе они бы давно оттуда сбежали, куда глаза глядят, но Электросталь – их «малая родина», они к ней привязаны, как корова к тыну. По правде говоря, мне выпало встретиться лицом к лицу с электростальцем лишь однажды; я ещё к этому вернусь. А ведь не всегда этот городок так дико назывался, было у него другое имечко, такое милое, которое большевики снесли в пору своей топонимической активности: Затишье. Чем, спрашивается, плохо? Каким своим краем резало оно ухо бдительным большевикам? Поди знай… А новорожденная Электросталь получила с заводским именем и герб: древнегреческий бог Гефест куёт болванку на наковальне, летят искры, лампочка Ильича освещает происходящее… Неисповедимы пути твои, Господи!

Вряд ли когда-либо судьба привела бы меня в город Электросталь, если б я не получил отказ в ответ на мою просьбу к властям выпустить меня из СССР в Израиль на ПМЖ. Я получил отказ и угодил, таким образом, в разряд еврейских отказников – заядлых врагов советского режима, который, по каким-то таинственным политическим соображениям, меня покамест не упёк ещё за решётку, где мне, разумеется, и было самое место. Однажды мне, никогда не имевшему допуска к государственным тайнам, офицер МВД доступно объяснил, почему меня не выпускают: «Потому что вы имели допуск к советскому образу жизни!» С этим всё ясно, теперь вопросов нет.

Итак, Отказ – интереснейшее приключение. Отказники – это белая косточка, аристократы из числа тех, кто не побоялся переступить порог Отдела Виз и Регистраций (ОВИР) и подать документы на выезд в Израиль, демонстративно порывая тем самым с «рабоче-крестьянской страной победившего социализма». Таких начинающих храбрецов раз в сорок-пятьдесят больше, чем отказников, они – «подаванты», ожидающие «в подаче» своей участи: разрешат или откажут. Ждать можно три месяца, можно и полгода – никакого регламента нет, жаловаться бесполезно, да и некому.

Отказники держатся все вместе, их, по большому счёту, объединяет лишь одно-единственное стремление: получить выездную визу и вырваться из лап государства. Профессиональные интересы, непричастные к новой реальности старые друзья, иногда даже родственные связи – всё это сдвинулось на второй план. Круг общения сузился до замкнутой группы единомышленников, действовавших хотя и легально, но в достаточной степени скрытно от враждебных властей. Отказ стал образом жизни… Не могу понять, как это до сих пор никто не написал роман «В отказе» - о сгустке весьма драматических событий, предшествовавших массовому исходу евреев из СССР. Писателей и воспоминателей полно кругом, а книжка «В отказе» всё не появляется. Будем ждать.

Справедливости ради уместно напомнить, что попытки коснуться этой темы были, всё же, предприняты в Израиле: сорок лет назад увидели свет несколько рассказов и даже одна скандальная жёлтая повестушка, но к началу 80-х литературный порыв новых репатриантов рассеялся, за редким исключением уступив место повседневным заботам бытового характера. Отказ, это феноменальное явление еврейской истории, был погребён под летучим хламом дней – а ведь это он выдавил пробку из бутылки советской тоталитарной системы, он пробил брешь, в которую хлынули сотни тысяч людей, осознавших, что они принадлежат к еврейскому племени. Это Отказ возбудил на Западе, под влиянием израильских экспертов, мощное движение в защиту прав евреев, желающих выехать на историческую родину и удерживаемых силой на территории страны их временного проживания. Кремлёвские власти отлично знали, что формальное обоснование еврейского требования выпустить их из страны советов – «объединение семей» - не более чем гуманитарная фикция, не имеющая под собой фактического обоснования. «Все евреи сёстры и братья» - вот и весь сказ… Но Москва не могла игнорировать настойчивое западное давление и понемногу, шаг за шагом, шла на уступки. Нет никаких оснований сомневаться в том, что идеологи кремлёвского режима усматривали в намечавшемся повальном бегстве евреев из «советского рая» опаснейший прецедент, вслед за которым, расшатывая монолитную, казалось бы, систему власти, последуют другие. Так оно и случилось. И Отказ внёс свою лепту в крушение советского строя.

«Эффект снежного кома» сыграл здесь свою роль. В начале 70-х не было еврейской семьи в СССР, где не обсуждалась бы за закрытыми дверьми, шёпотом проблема эмиграции. Людей сдерживал, прежде всего, страх перед властью и наказание за дерзость. Но дерзких, вопреки повсеместно царившему страху, становилось всё больше.

Отказники у здания МИДа. Москва, !973 год
Евреи шли в ОВИР, добровольно присоединяясь к касте неприкасаемых, к категории «предателей советского народа»; вчерашние знакомцы – те, что потрусливей – при случайной встрече обходили их стороной, перебегали на другую сторону улицы. Но единичные счастливчики получали, всё же, разрешение на выезд, и это распаляло надежды. Русские люди, мечтавшие выбраться из СССР на Запад, поглядывали на евреев, пользующихся привилегией в этом деле, с белой завистью; как раз тогда родилась и разлетелась исполненная горького смысла фраза: «Еврейская жена не роскошь, а средство передвижения». И то была правда: русский муж еврейской жены получал право добиваться выезда «по еврейской линии».

Как-то раз меня нашёл мой старый шапочный знакомый, с которым я ни разу не виделся со дня подачи документов на выезд. Этот знакомый, принадлежавший к роду именитых русских князей, уходивших корнями к Рюриковичам, попросил меня познакомить его с еврейской девушкой, планирующей эмиграцию в Израиль и испытывающей проблемы материального свойства. Он, Рюрикович, женится на неимущей девушке, оплатит ей отказ от советского гражданства и купит авиабилет до венского транзитного пункта в замке Шенау – сумма натекала совсем не маленькая – а в Вене он с этой девушкой расстанется, отправится дальше в Европу, а она продолжит свой путь на историческую родину.

Я в то время крепко сидел в отказе и работал грузчиком в булочной около Белорусского вокзала. Работа была нелёгкая: за сутки приходило от семи до десяти грузовых машин с надписью «Хлеб» по бортам (в сталинские времена в таких перевозили заключённых – для маскировки), каждый лоток с буханками чёрного хлеба весил сорок килограммов. Всё надо было делать руками и железным крюком для извлечения лотков из чрева грузовика – никаких механизмов не полагалось. Если бы я знал, что точно столько же – сорок – весит снаряд дальнобойной 155-мм пушки, в расчёте которой через два года мне предстоит проходить службу в израильской армии, это скрасило бы моё отношение к разгрузочной работе в московской булочной. Но я и представить себе такого не мог… Просьба Рюриковича ничуть меня не вдохновила, она показалась мне грязным трюком в чистом поле еврейской борьбы за освобождение. Я и не думал принимать участие в позорной сделке и решительно отказал родовитому просителю в помощи.

Прошли годы и годы, и нынче мне совестно, что я не помог тогда человеку вырваться на волю. Единственное, что меня утешает – так это то, что и без моей помощи Рюрикович уже через день-другой нашёл еврея посговорчивей, женился на еврейской барышне и с лёгким сердцем покинул пределы нелюбезного отечества. В конце концов, и сам Рюрик был здесь пришлецом.

Пришло время вернуться в город Электросталь, и вот почему:
мой друг, художник Вадим Дубнов, с захламленной мастерской которого на Трубной площади я писал конуру героя моего романа «Пёс» («Сахарная конура») Вадима Соловьёва, никак не мог собрать полный комплект документов и подать на выезд - в ОВИРе ему давали от ворот поворот. Дело заключалось вот в чём: полный комплект непременно должен был включать в себя заверенную справку от Дубнова-старшего, такого, примерно, содержания: я, Дубнов-папа, не возражаю, дескать, против выезда в Израиль на ПМЖ моего сына Вадима и не имею к нему никаких материальных претензий. И круглая печать учреждения. Любого. Вот и всё.

Дело лбом упиралось в то, что папа бросил маму за тридцать лет до описываемых событий; мама как раз была на третьем месяце беременности. С той неблизкой поры папа исчез из поля зрения мамы, никогда её больше в глаза не видал, а о её разрешении от бремени сыном Вадимом мог только догадываться. Мама доверила воспитание малолетнего Вадима московской тётке, вышла замуж, завела новую семью и четыре года назад умерла от рака в Воронеже, где служила продавщицей театральных билетов; свидетельство о её смерти и справку о месте захоронения сын подложил к пухлому комплекту документов. В ОВИРе остались довольны представленными бумагами и дали разъяснение: если гражданин Дубнов принесёт такие же документы, но только о пропавшем без следа отце, все претензии к гражданину Дубнову будут сняты без промедления, и он, на общих основаниях, получит право подать просьбу о выезде в Израиль на ПМЖ. Без таких документов о подаче не может быть и речи: в СССР все равны и установленные правила одинаковы для всех. Что же до личных обстоятельств просителя, то входить в его положение и указывать ему направление поиска сбежавшего папаши не входит в компетенцию Отдела виз и регистраций. Точка. Следующий!

Но мой товарищ Вадим Дубнов, однофамилец знаменитого еврейского историка, и не думал ставить точку под своими неосуществлёнными пока что надеждами. Предполагать, что ОВИР сжалится над ним и удовлетворится неполным комплектом, было глупо. Значит, оставалось одно: искать в стоге сена иголку – шестидесятилетнего человека, связанного с Вадимом лишь на биологическом уровне.

Иногда, хотя и не часто, самый прямой путь оказывается самым правильным: выйдя из ОВИРа, куда я отправился вместе с Вадимом для моральной поддержки, мы с ним подошли к ближайшей справочной будке Мосгорсправки и сделали поисковый запрос на Дубнова-старшего. Это, на первый взгляд, было столь же бесперспективно, как стрельба из охотничьего ружья по ясному месяцу. Но, надо сказать, советская справочная служба, в силу тотальной слежки властей за своими подданными и их передвижениями, работала на удивление чётко. Через полчаса Вадим держал в руках бланк с ответом на свой запрос: Дубнов Владислав Шмульевич, шестидесяти двух лет, проживает в городе Электросталь, Московской области, улица такая-то, дом такой-то, квартира такая-то. Либо это был полный тёзка и однофамилец беглого папы, либо он сам, собственной персоной.

-Поедем? – спросил Вадим.
-Поедем, - погоняемый непомерным любопытством, сказал я.

Ехать решили завтра же, ранней электричкой.

Об отце Вадим знал немного: мама звала его Славой, по профессии он был инженер по теплоснабжению, любил петь безо всякой на то причины и показывать карточные фокусы.

- А на фото ты его когда-нибудь видел? – спросил я у Вадима, когда мы вышли из поезда на студёный перрон. – Как он выглядит-то?
- Не видал, - сказал Вадим и пожал плечами скорей беспомощно, чем сердито.
- Значит, алиментов не платил, - предположил я с большой долей уверенности.

Вадим промолчал – ответ был ясен сам собою.

По дороге мы миновали округлый холм, легко одетый свежим ночным снежком, незамаранным ещё заводской копотью, не расчерченным связками следов. Снежный покров холма отдавал леденцово-розовым, как будто холодное солнце освещало его сегодня таким необычным образом.

Розовый холм, леденцовый, был неуместен здесь, он подходил городу Электросталь, как корове кавалерийское седло – и мы, Влад и я, понимающе взглянув друг на друга, пошли дальше, по улице Розы Землячки.

На пороге дома, указанного на бланке Мосгорсправки, мы, не сговариваясь, остановились, а потом решительно, как в холодную воду, вошли в подъезд и поднялись на третий этаж по заплёванной лестнице. На двери, покрытой облупившейся масляной краской, не было ни таблички с именем жильца, ни звонка – только номер квартиры. Сверившись со справкой, Вадим протянул руку и согнутым в сгибе пальцем, не чересчур требовательно, но и не слишком робко, постучал в дощатую дверь. Глядя на моего товарища, я пытался поставить себя на его место, и ничего у меня из этого не получалось.

- Кто там? – донеслось из-за двери.

Вот так, сразу ответить на этот вопрос было затруднительно. Не дождавшись разъяснений, жилец щёлкнул ключом в замке и приотворил дверь. Из проёма выглядывал на лестничную площадку пожилой человек в полосатой пижаме, среднего роста, поджарый, с глубокими пролысинами надо лбом. Этот человек глядел на нас скорее с недоумением, чем с испугом – как видно, не боялся, что его придут грабить.

- Вы к кому? – спросил он, не отпуская двери.
- К вам, Владислав Шмульевич, - сказал Вадим.
- Семёнович, - мягко поправил человек в проёме. – Владислав Семёнович… А – вы?
- Видите ли, я ваш сын, - медным голосом выговорил Вадим.

Лицо Владислава Семёновича, цвета спитого чая, не выразило ни волнения, ни радости. Он отпустил дверь и сказал:
- Заходите.

Мы вошли в комнату. У стены стоял разостланный с ночи, с откинутым одеялом спальный диван, на обшарпанном журнальном столике пестрели замызганные обложки нескольких номеров журнала «Огонёк». На другом столике, повыше, стояла стеклянная сахарница с торчавшей из песка чайной ложкой, и громоздились колечки сушек в глубокой тарелке. Между столиком и диваном стоял венский стул на гнутых конечностях, с плетёной продранной спинкой. Трудно было предположить, что, помимо хозяина, в этой однокомнатной квартире живёт ещё кто-то, какая-нибудь женщина пенсионного возраста, с кухонным полотенцем в руке.

- Итак, - с беспокойной полуулыбкой сказал Владислав Семёнович. – Что вас… - Было непонятно, кого он имел в виду: сына, к которому решил обратиться на «вы», или нас обоих.
- Это мой друг, - кивнув в мою сторону, сказал Вадим. – Мне от вас ничего не нужно.

Я не сводил глаз с Дубнова-старшего и, по чуть заметному изменению выражения его лица, увидел, как у него, что называется, отлегло от сердца.

- Присядьте, - сказал он. – Вы вот на стул, а вы на диван. А я постою… Так чем же я обязан…
- Ничем, - резко сказал Вадим. – Я уезжаю в Израиль, навсегда. Дайте мне расписку, что вы против этого не возражаете. Это, как вы понимаете, формальность.

Владислав Семёнович молчал, сводя и разводя перед собой растопыренные пальцы рук. Мне показалось, что вот сейчас он сплетёт пальцы в замок, откроет рот и скажет:
- А я возражаю!

Но этого не случилось.

- Есть определённая форма этой расписки? – спросил он.
- Есть, - сказал Вадим. – Там надо указать, что вы не имеете ко мне материальных претензий.
- Тогда укажем, - немного оживился Владислав Семёнович, - что и вы не имеете. Взаимно, так сказать.
- Хорошо, - согласился Вадим. – Укажем… Садитесь к столу и пишите. Я буду диктовать.

Глядя на происходящее перед моими глазами, я дивился ледяной решимости моего товарища Вадима Дубнова. С этим папой, этим скучным жучилой, укрывшимся в городе Электросталь, он разговаривает как солдат с вошью. От задумчивого художника с Трубной, называемой по-простецки «Труба», я такого не ожидал.

- Ну, вот и всё! – подмахнув расписку и протягивая листок сыну, сказал Дубнов-старший. И с облегчением поднялся из-за стола, давая понять, что дело сделано и можно расходиться.
- Нет, не всё! – припечатал Вадим.
- То есть как? – с давешней беспокойной полу-улыбкой уточнил хозяин.
> - А так, - сказал Вадим. - Нужна круглая печать. Другая не годится.

- Сегодня не получится, - озаботился Владислав Семёнович. – Никак… Подъезжайте в понедельник!
- Нет! – рявкнул Вадим, и я снова порадовался его твёрдости. А Дубнов-старший втянул голову в плечи, как будто сын сейчас достанет припасённую на всякий случай палку и треснет папу куда ни попадя. – Наденьте что-нибудь и спустимся в домоуправление. Там заверим.
- Но ведь тогда весь дом будет знать, что мой сын уезжает в Израиль! – повысив голос почти до вопля, выкрикнул Владислав Семёнович. – Они же меня тут в гроб загонят!
- Это не моя забота, как-нибудь выкрутитесь, - обнадёжил Вадим. – Одевайтесь!

Говорят: человек предполагает, а Бог располагает; тут спору нет.

Не стану утверждать, что Владислав Шмульевич Дубнов предполагал когда-либо, что прихотливый извив судьбы занесёт его в еврейский край, в Национальный дом. Однако, во второй половине 80-х поток эмиграции захватил и его, и он, одинокий больной старик, благополучно прибыл на историческую родину и был отправлен доживать век на север Израиля, в средиземноморский курортный городок Нагария, в государственную богадельню. Все его попытки разыскать сына – а он пытался, писал письма в разные инстанции – не приносили внятного результата. Бесплодные эти поиски, увлекательная переписка занимали неограниченное ничем, кроме близкой уже смерти, время Шмульевича из Электростали и наполняли смыслом его древесное существование в богадельне: он был «при деле».

А Вадим, творческий человек с чуткой душой, года через три после приезда в Израиль совершенно разочаровался в еврейском общежитии – такое случается в нашей среде – и уехал в Австралию. Поводом к разрыву послужил дурацкий случай: в обязательной для всех призывников Школе молодого бойца, куда Вадим попал прямо из мобилизационного пункта, он затеял скандал на учениях по ползанью по-пластунски. С пеною у рта он доказывал, что пластунское ползанье в советской армии значительно лучше, чем такое же ползанье в израильских войсках. Это непатриотичное выступленье встретило среди молодых бойцов неоднозначный приём: местные уроженцы стояли на том, что израильская практика ползанья по-пластунски лучше, чем русская; это однозначно. Жаркий спор разгорался, позвали сначала сержанта, а потом и дежурного офицера для прояснения ситуации. Но ситуация не прояснялась, каждый из спорщиков придерживался своей точки зрения в этом важном вопросе, в котором Вадим был не одинок: к нему присоединились – скорей всего, из чувства солидарности – недавние выходцы из СССР.

Конфликт был столь дик и дремуч, что выкатился на страницы русскоязычной, а затем и ивритской прессы. И возмутитель спокойствия Вадим Дубнов, герой заметок и статей, предстал перед израильским читателем газет не в лучшем свете: дурак-дураком… Незаслуженная обида поселилась в душе Вадима и нашла там благодатную почву: несправедливое отношение израильтян к красноармейскому пластунскому опыту Вадим переносил на другие аспекты нашей жизни, и обида его росла на глазах. Недолгое время спустя он сел в самолёт и улетел в Австралию, и след его простыл.

А Вячеславу Шмульевичу Дубнову так и не выпало во второй раз встретиться с сыном в этой жизни.
Количество обращений к статье - 1361
Вернуться на главную    Распечатать
Комментарии (7)
Гость Sava | 27.07.2016 17:32
Нет надобности обсуждать фактологические неточности фрагментов совкового быта в хорошем художественном сочинении уважаемого автора.В этом жанре принято иногда фантазировать для усиления эмоционального эффекта.
Спасибо, Давид Маркиш,за интересный рассказ на актуальную тему.
Игорь | 26.07.2016 19:15
Замечательный рассказ и замечательные комментарии к нему. Любой рассказ предполагает элементы преувеличения и фантазии автора, если только не указано, что он документальный. Здесь же, прочитав комментарии, кажется абсолютно достоверным спор о ползании по-пластунски в израильской армии. С любовью от бывшего отказника!
Мотке Хабад | 20.07.2016 15:32
Мой дорогой Пунктуальный Гость!
Хорошо, что Вы написали «таки-не морочьте мине голову».
Буду знать, что она у Вас есть!
Кстати, те, у которых ее нет, пишут, обычно», «дрэйт мир ништ кейн hитл».
Судя по P.S., у Вас огромный литературный талант.
Вы абсолютно правы: Рассказики писать - не поддоны таскать. Пишите. Не стесняйтесь!

P.S. Остается сожалеть, что в советские времена поддон с черным хлебом весил всего 24 кг, а не 40.
Пунктуальный Гость | 19.07.2016 23:21
Для "Мотке Хабад | 18.07.2016 10:00":

Таки-не морочьте мине голову Вашими ГОСТами-шмостами. Я работал в булочной именно на разгрузке машин с хлебом. Я тогда был щуплым студентом (это было в конце 70-х - как раз тогда, когда уезжал на "историческую" автор рассказа). В день (точнее, в ночь) в булочную приезжало 2-3 машины, в каждой штук 50 лотков, и если бы лоток весил 40 кг, мы с Вами сейчас не пикировались бы. Для сравнения: 50 кг весит мешок (!) с сахаром или с цементом. Вот фото хлебного лотка (именно такими они были и 40 лет назад):
agroserver.ru/b/img/597951/609387/
О каких 40 кг можно тут говорить?

P.S. Судя по тому, что уважаемому Д. Маркишу 10-килограммовые поддоны казались 40-килограммовыми, можно лишь предположить, что работник он тот еще. Рассказики писать легче, конечно :))).
Мотке Хабад | 18.07.2016 10:00
У Пунктуального гостя "неплохой" комментарий. "Только есть несколько неточностей".

Если бы Он (прежде чем писать!) не поленился и открыл советский
«ГОСТ 27842-88. Хлеб из пшеничной муки. Технические условия
(с Изменениями N 1, 2)», то узнал бы много интересного о весе буханок хлеба в СССР. Цитирую:

«Хлеб пшеничный из обойной муки подовый и формовой весовой
Не более 3,0
Хлеб пшеничный из обойной муки подовый штучный
0,7-1,0
Хлеб пшеничный из обойной муки формовой штучный
0,8-1,3»

Непонятно также, почему у Пунктуального Гостя вызвал сомнение эпизод «Заверки справки в домоуправлении». Ведь он ничему не противоречит, просто Герой мог и не знать, что она будет недействительной.

P.S. Если бы я знал е-mail Бдительного Гостя, с удовольствием выслал бы ему фотографию лотка хлеба. На добрую память!
Пунктуальный Гость | 17.07.2016 20:51
Неплохой рассказ. Только есть несколько неточностей. Лоток с хлебом не мог весить больше 20 кг, поскольку на нем помещалось не более 20 буханок (по 800 гр. каждая), и сам лоток был изготовлен из довольно тонких дощечек. Отсутствие табличек с именем жильца на дверях квартир было абсолютной нормой в советское время, так что обратить на себя внимание автора этот факт никак не мог. Сомнение также вызывает эпизод с заверкой справки об отсутствии претензий в домоуправлении. Такие справки считались действительными только, будучи заверенными у нотариуса.
ан эмэсэр ид | 16.07.2016 13:02
Прочитал с удовольствием.
Прекрасный, талантливо написанный рассказ.

Хочу рассказать любопытную историю.
Во времена не столь далекие, когда отъезжающим надо было платить за дипломы, я работал руководителем подразделения ящика. Одним из моих сотрудников был хороший парень, отец которого был большой шишкой в КГБ.

Вдруг раздался звонок, и отец предложил встретиться. Как Вы понимаете, отказать я не мог. Как и выяснять по телефону «что случилось». Встретились. Он говорит: Мой сын счастлив, что работает под Вашим руководством. Хотел бы Вас предупредить, что сейчас ходят по домам и собирают деньги на дипломы. Если случайно придут к Вам, пожалуйста, не давайте. Дадите, могут лишить допуска и выгнать».

Как в воду глядел. Через какое-то время ко мне пришли три незнакомых еврея с просьбой помочь отъезжающим. Не знаю, что меня дернуло, но я ответил: Не дам, потому что один из вас стукач. Они ушли.

Потом отец парня еще раз встретился со мной, устроил выволочку, сказав, что «еле меня отстоял».

Добавьте Ваш комментарий *:

Ваше имя: 
Текст Вашего комментария:
Введите код проверки
от спама
 
Загрузить другую картинку





© 2005-2019, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com