Logo


Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!


RedTram – новостная поисковая система

Корни и крона
Память о них всегда с нами
Ида Левин (Тенцер), Бат-Ям, Дора Тенцер, Лод

Этот год – 2016-й – юбилейный для наших родителей, светлая им память. Папа, Борис Самойлович (Борух Шнеерович) Тенцер и мама, Мария Борисовна (Минця Бенционовна) Бойм прожили долгую, нелегкую и всё же счастливую жизнь, и сегодня, в год их 100-летия, мы хотели бы напомнить основные вехи жизненного пути наших дорогих родителей.


Папа родился 22 апреля 1916 года в селе Волковинцы Винницкой области. Рос он в бедной еврейской семье, его отец и дед работали на хозяев-лесозаводчиков. После революции папин отец был счетоводом и одним из первых вступил в колхоз, был на хорошем счету. Его мать – домохозяйка, была из духовного сословия (её дед, Эйзер, был раввином и имел печатные труды). Бабушка знала несколько языков: идиш, иврит, польский, украинский и русский, умела не только читать, но и писать на этих языках (и даже одной из нас ещё писала по-русски). Она любила Пушкина и Толстого.

Папа был третьим сыном и четвёртым ребёнком в семье. Из-за того, что старшие сестра и брат были болезненными детьми, двоим младшим приходилось всё делать по дому самим: носить воду, пилить и колоть дрова, вскапывать огород. Когда его тётя, старшая сестра мамы, окончив педучилище (а может, курсы учителей – точно не знаем), открыла первую школу в местечке, то все дети пошли туда в разные классы – от 1-го до 4-го (старшие были подготовлены, а папа пошёл в первый класс). Окончив семь классов, он поступил в медучилище в Гайсине, в котором все занятия проходили на идише.

Наши незабвенные папа и мама...

Мама была моложе отца «аж» на полтора месяца – она родилась 8 июня того же 1916 года года в старинном еврейском местечке Купель на границе Подолья и Волыни, в бедной еврейской семье. Её мама была была домохозяйкой а отец – рубщиком мяса. Окончив семь классов, в 1930 году мама поступила в медучилище в Гайсине. Так мама и папа оказались однокурсниками. Их учёба пришлась на голодные 30-е годы. Старые еврейские преподаватели спасали своих студентов: они приглашали их по очереди (раз в неделю) убирать в своих квартирах, а после уборки кормили обедом. А студенты потом смеялись над жёнами преподавателей, они не могли понять, зачем им надо перевешивать ковры с одной стенки на другую. И лишь завершив учёбу в 1935 году, приехав всем выпуском на Дальний Восток, в Еврейскую автономную область, они осознали , что педагоги просто спасали их от голодной смерти. И тогда они написали письмо благодарности своим преподавателям. Кстати, во время учёбы у студентов была поговорка: «H2O плюс пшено минус жир — это студенческий гарнир».

Прибыв в Биробиджан, выпускники Гайсинского медучилища были направлены в разные сёла области. Папа оказался в Пашково, а мама - в Венцелево. Так они проработали год. В их обязанности входило всё — и лечить воспаление лёгких, и роды принимать. Все неясные вопросы они решали с единственным врачом района Леонидом Марковичем Брудным, который, не щадя себя, в любое время суток приезжал: на машине, если что случалось, или верхом на лошади, если была свободная на тот момент лошадь, и даже на водовозке, если это было по пути.

В Пашково, где работал папа, при поддержке врача Брудного и по договоренности с председателем колхоза построили новую больницу. Нужен был дополнительный медперсонал. А дружба с врачом Брудным сохранилась на всю жизнь (его дети сейчас живут в Израиле).

В новую больницу в Пашково приказом облздравотдела получила направление и фельдшер Мария Бойм. Папа на велосипеде 1-го мая отправился из Пашково в Венцелево за новым сотрудником и ... за своей будущей женой. На обратном пути велосипед сломался. Но молодым повезло: мимо проезжал сельчанин, везший домой сено. Подобрав их с маминым небольшим багажом и сломанным велосипедом, сельчанин довез их до Пашково, где 4-го мая 1936 года они расписались и стали работать вместе.

Весной 1937 года папу чуть не арестовали. За ним приехали, но его в Пашково не оказалось: он был в соседнем селе. Председатель колхоза на свой страх и риск сумел дозвониться и передать папе, чтоб до утра он не вздумал возвращаться, а там видно будет. Приехавшие за папой ждали до позднего вечера и уехали ни с чем. На следующий день к вечеру папа вернулся, но было всё спокойно.

Есть такая присказка: «Правая рука не знает, что делает левая». В конце лета того же 1937 года папу не в камеру отправили, а в числе других лучших средних медработников и педагогов направили на учёбу в институты Москвы и Ленинграда. Так папа стал студентом московского мединститута МОКИ, а мы с мамой остались в Пашково. В 1939-м маму отпустили с работы и мы с ней уехали в Купель к маминым родителям. Там мама стала работать и учиться в вечерней школе. Она тоже хотела поступать в мединститут, где учились и работали папа и его старший брат с женой. Так продолжалось до 1941 года. Когда началась война, папа с братом ушли на фронт. Мама собиралась поступать в мединститут, а Иду (старшую дочь) должна была оставить у бабушки. Приехав на станцию (8 км от Купеля), она узнала что поезд опаздывает. Ей было не по себе из-за того, что она оставила дочь, и тогда мама наняла подводу и поехала домой. Там она схватила дочь, сказав родителям, что Борис написал ей, что ребёнка можно устроить в круглосуточный детсад. Это лучше, потому что она сможет чаще видеться с дочерью, что вообще стало бы невозможным, оставив девочку в Купеле. Бабушка, конечно, обиделась, но мама всё равно забрала дочь и тем самым ее спасла.

Началась война. Немцы вошли в Купель на третий ее день, загнали всех мужчин от новорожденных до седых стариков в деревянный магазин и заколотили окна и двери, оставив людей задыхаться. Это было в июне. Через неделю молодых женщин заставили вырыть яму возле памятника Ленину и перенести трупы мужчин в яму. Всех остальных заставили смотреть на это, как переносят трупы, некоторые мужчины ещё дышали, но спасти их не смогли, всех засыпали землёй. К сентябрю из ямы-могилы пополз неприятный запах. И тогда в Йом кипур опять собрали женщин и заставили вырыть новую яму – уже за пределами местечка и перенести туда все останки из первой могилы.

Когда всё было сделано, немцы стали стрелять и сбрасывать в эту яму всех женщин, а потом немцы и их украинские пособники (не все украинцы Купеля помогали немцам) засыпали яму землёй. Говорят, земля над могилой ходила ходуном три дня. Из этой ямы выползли и чудом спаслись три девочки. Одна из них – мамина двоюродная сестра Полина, которую приютила семья украинцев. Потом ее как украинку угнали в Германию на работу. Там, на чужбине, она встретила и полюбила Алёшу, который тоже был угнан и работал на конюшне, а Поля трудилась в коровнике. Когда их освободила советская армия, Поля с Алёшей вернулись на Украину мужем и женой.

Одна из трех спасшихся девочек сумела каким-то образом добраться до Палестины. Когда в Иерусалиме был создан мемориальный комплекс «Яд Вашем», она сумела поставить камень- обелиск евреям Купеля, написав все имена и фамилии погибших. Об этом мы узнали в 1994 году, когда Эвелина, дочь Иды, уехала в Израиль. Их группу повезли на экскурсию в «Яд Вашем» и она, увидев этот камень, прислала маме фото, которое мы привезли с собой в Израиль в 1995 году.

Но вернемся в годы войны, когда немцы были уже под Москвой. Папа сумел нас посадить в поезд, идущий на восток. В Казани несколько семей высадили из поезда, потому что мы, дети, заболели скарлатиной. Узнав, что мама – медработник, её направили в село Аросланово, потому что работающий там фельдшер ушел на фронт. Мама обслуживала несколько сёл, ходила пешком а Ида оставалась с хозяйкой квартиры и её внуками и быстро с идиша перешла на татарский язык. Где был папа, мы не знали. Не известно, каким образом, но мама наладила связь с братом папы дядей Сёмой, который тоже не знал, где папа. Ещё мама поддерживала связь с со своими братьями – Исааком и Давидом. Исаак погиб, Давид жив, ему будет в этом году 93 года. Помнится, как он приехал к нам в село сразу после войны и мы отправились в Купель. Ехали в вагонах, которые назывались «теплушками». На одной из станций Давид побежал за кипятком, как и многие другие, но поезд вдруг тронулся с места. Люди на ходу запрыгивали в вагоны. Одной из бегущих женщин мама протянула руку, чтоб помочь, но получилось, что та женщина стянула маму с поезда.

Отставших от поезда оказалось 8 (две женщины и шестеро мужчин). Мама разбила ногу и руку, у неё шла кровь. Мужчины поснимали майки и перевязали ей раны. Они пошли к начальнику станции и узнали, что скоро должен пройти поезд с углем, но останавливаться на станции не будет. И тогда мужчины нашли палку, нацепили на нее майку (которая вся была красная от крови) и подняли над собой. Поезд, конечно, остановился и они на него сели. Ночью на какой-то другой станции поезда оказались рядом. Все восемь человек были из разных вагонов, но все пошли в наш вагон, потому что только у мамы был ребёнок и только этот вагон смогли открыть. Открывать вагоны ночью не разрешалось, так как на станциях действовали разные банды «чёрных кошек». Да и наш вагон открыли не сразу.

По приезде в Купель мы остановились в семье, где уже жила одна еврейская семья. Нам рассказали об уничтожении еврейского населения. Уцелела одна семья, которую спасла украинская семья, поместив их в старый заброшенный подземный амбар. В семье было двое детей трёх и пяти лет. У мамы с Давидом текли слёзы, а Иде было страшно от этих рассказов, от вида ям и холмов, где лежали убитые евреи.

В 1943 году получивший ранение фельдшер вернулся в Аросланово – и наша мама ... осталась без работы. Ехать нам было некуда, и маме предложили возглавить женскую бригаду по выращиванию коксогыза (это трава, из которой делали резину длы галош). И этим наша мама занималась до осени 1946 г. А 1 сентября 1945 была радость: Ида пошла в школу и мы получили известие о папе. Дело в том, что мама была на своей фамилии, она собиралась поменять её после окончания мединститута, но ей помешала война. А я была на фамилии папы, но никто об этом в деревне не знал. А вот в школе меня записали на мою фамилию. После собрания фельдшер подошёл к маме и спросил, знает ли она, где её муж. Мама ответила, что не знает.

Оказалось, что в госпитале, где лежал этот фельдшер, был военврач по фамилии Тенцер, но имя врача он не запомнил. Мама написала в тот госпиталь и оказалось, что это был старший брат папы, Ихил, и он знал, где папа. Часть, где служил папа, несколько раз попадала в окружение, но каждый раз с успехом выходила из него. В 1943 или 1944 году их часть отправили в Узбекистан на пополнение и папу оставили работать в госпитале в Термезе, куда он звал нас с мамой после того, как они нашли друг друга. Но мама ехать туда отказалась, а папу не отпускали к нам. И только осенью 1946 г. папу демобилизовали и он приехал к нам. А так как папу направили в Москву учиться из ЕАО, то туда же он должен был вернуться. И вот в декабре 1946 г. мы выехали из Москвы. По дороге наш поезд попал в аварию - машинист большого состава с лесом проспал знаки семафора и врезался в наш поезд. Мужчины в вагоне сразу поняли, что произошла авария и выскочили из вагона. Начался сильный пожар. Наши два вагона сумели отцепить и отогнать от состава, и к нам в вагон стали приносить раненых. По сей день, когда одна из нас вспоминает об этом, у нее мороз по коже от увиденного.

В Биробиджан мы приехали в декабре 1946 года. Иду сразу же отвели в школу. Это было 26-го. Тогда в Биробиджане ещё были школы на идише, но она его напрочь забыла, да и на русском говорила с трудом, но девочку всё же взяли в школу № 9, во второй класс. Мама с папой пошли работать. Папа — директором противомалярийной станции, а мама — фельдшером в детсад. Потом много лет папа заведовал горздравотделом, а мама работала медсестрой в физкабинете детской больницы. За свой самоотверженный труд они получили много наград в военное и мирное время. Папа в 1967 г. получил звание «Отличника здравоохранения», у него есть поздравление за подписью министра обороны и маршала Советского Союза А. Гречко.

Первомай в Биробиджане. Слева направо: Б. Тенцер, Л. Брудный, М. Карповская, неизвестная,
Б. Лифшиц-Гинзбург, двое справа нам не известны


Детсад №12 г. Биробиджан, М.Б. Бойм, 1953 год


1985 г. Биробиджан, Б.С. Тенцер в зубопротезной лаборатории

Семьи Тенцер и Миллер, Биробиджан, 1977 год

Ева и Хаим Бейдеры в гостях у Минцы Бойм и у семьи её дочери Иды Левиной. Бат-Ям, 1999 год

Папа и мама дома говорили на идиш, когда им надо было что-то сказать друг другу, а вообще дома всегда говорили на русском, чтобы дочери знали этот язык, чтоб могли пойти учиться в институт. Мама с папой читали книги на идише (если им удавалось их достать почитать, а ещё лучше – купить). Появлялись у нас и пластинки на мамэ-лошн. Родители дружили с биробиджанскими писателями Бузи Миллером (с которым папа учился в одной школе в Волковинцах), с Сальвадором Боржесом (который приехал в 1935 г. в ЕАО из Рио-де-Жанейро), с Хаимом Бейдером (который жил в Купеле рядом с нашей мамой). Потом все трое в годы борьбы с «безродным космополитизмом» пострадали от сталинских репрессий.

Родители соблюдали национальные традиции, что-то объясняя, а что-то и не объясняя нам. Так, на Песах они пекли мацу (они всегда её делали вместе — мама раскатывала тесто, а папа делал насечки). Но нам, дочерям, они объяснили это тем, что у каждого народа свои обычаи печь к приходу весны разные выпечки: у русских — куличи, а у нас, евреев — мацу. В Йом Кипур они постились. Утром говорили: «Нам сегодня надо очень рано на работу». В обед звонили одной из нас: «Поешь сама, мы очень заняты». Ну а вечером был вкусный ужин. Они зажигали керосиновую лампу у себя в спальне, в уголочке, а так как мы туда не заглядывали, то мы долго и не знали ничего. Обо всех праздниках и их значении Ида узнала намного позже. Она хорошо помнит все постановки Биробиджанского ГОСЕТа на идише, потому что ее всегда брали с собой. Но в конце 40-х театр был закрыт и началась борьба со всем еврейским в жизни и культуре.

Наши родители всю жизнь были подписчиками «Биробиджанер штерн»

Мы понимаем родителей: они жили в такое время и старались хоть в чём-то оградить своих детей от давления извне – и на идише со старшей дочерью не говорили, чтобы она лучше знала русский и могла пойти учиться дальше. Детство младшей дочери, Доры, пришлось на время так называемой «хрущевской оттепели», и Дора узнала обо всём в гораздо более раннем возрасте.

Родители прожили трудную, долгую и счастливую жизнь. Золотую свадьбу мы отметили в Биробиджане , а бриллиантовую (60 лет их совместной жизни) — в Бат-Яме. Они всегда были не просто мужем и женой, но и верными друзьями, помощниками друг другу. Что бы они ни делали, они делали это вдвоём. Помогали не только друг другу, но всем, кому могли и чем могли помочь. Например, кому-то помогали деньгами, пусть в небольшом количестве, но в нужный момент, кому – что-то спекли и одну из нас отправляли отнести, если это не далеко, а если было далековато – ходили все вместе. Уже в Израиле, на улице или в Доме престарелых к нам подходили люди и, убедившись, что мы действительно дочери Тенцеров (маму тоже все считали Тенцер), произносили немало добрых слов о наших х родителях. У них была крепкая любовь и хотя они умерли не в один день (папа умер в сентябре 1996, а мама в январе 2015 не дожив до ста лет 1,5 года), сейчас они покоятся рядом в израильской земле.

Яша Дехтяр, живущий в Кармиэле, вспоминает: «С семьей Тенцер мы жили в одном доме по ул. Горького, там, где был когда-то магазин «Подарки». Это были интеллигентные, воспитанные, доброжелательные люди. Борис Самойлович был известным протезистом в городе и много лет руководил горздравотделом. А его жена Мария Борисовна работала в детской больнице (ещё старой, которая располагалась по улице Пушкина) в кабинете физиотерапии».
Мемориальная доска на доме №20 по ул. Горького в Биробиджане (правда, в тексте есть две
досадные ошибки: неверно указаны отчество папы и год его смерти)


В честь прадеда 16,5 лет назад названа одна из его правнучек, проживающих в Бат-Яме. Но и в Биробиджане его помнят. Несколько лет назад на доме в котором они прожили много лет, установили мемориальную доску, посвященную папе как почетному гражданину Еврейской автономной области.
Количество обращений к статье - 1903
Вернуться на главную    Распечатать
Комментарии (2)
Александр Гордон, Хайфа | 04.08.2016 10:04
Трогательный, содержательный, интересный и вызывающий уважение рассказ. Спасибо вам, сёстры.
Яков Дехтяр | 19.07.2016 17:33
Да, мы жили в одном доме на втором этаже в разных подъездах, но через стенку. Помню, как то встретился с Борисом Самойловичем на рядом с домом и он мне рассказал такую историю. Он сказал, у меня был друг, он работал в еврейской газете в нашем городе Биробиджане. И в период борьбы с космополитами и еврейскими националистами в конце сороковых годов, кто то вспомнил его статью в местной газете, где он писал, что русским пограничникам прибывающим на службу на границе, нужно стараться учить еврейский язык идиш, чтоб иметь возможность лучше общаться с местным еврейским населением колхозников. Так как ты думаешь, Яков, он меня спросил, за что можно было тогда порядочному человеку получить 10 лет ГУЛАГа? За, целый роман? Нет? За целую повесть?, за рассказ?, просто за статью?, или за страничку писанины?, за абзац?, или всего за одну строчку?, может за одно предложение?, за одно слово? Нет, ещё меньше, за одну - букву! Борис Самойлович со мной никогда не говорил так откровенно, чаще, мы просто здоровались при встрече, т.к. он был человек другого поколения и времени, он был даже старше моих родителей. Но тут, что то в его душе видимо, скопилось и искало возможности, как бы, облегчить душу, что ли. И он продолжал, в языке идишь есть слово - ЛУЧШЕ - оно звучит, как - бесер - . А есть в идиш, почти такое же слово, но чуть с другим смыслом и звучит это слово так - бесТер - и означает это второе слово - лучше чем! И в его статье о пожелании русским пограничникам изучать идиш, чтоб лучше общаться с местным еврейским населением (он ли написал сам это или при наборе в типографии кто то вставил это, чуть чуть другого смысла слова - ему за одну букву дали 10 лет лагерей! Я знал, что мой сосед, да и его супруга были настоящими советскими людьми - патриотами отечества. Но в первые я видел моего соседа - несколько другим, ведь если чуть ли не через пол века, он мне молодому парню соседу коллеге - уже врачу, вдруг высказал свою, как бы многолетнюю боль души. Мол он конечно Родине и партии предан и даже в некоторой степени и любит, но вот...
И закончив, это неожиданное откровение, не попрощавшись с несколько отрешённым взглядом, как бы находясь ещё в этом своём воспоминании, пошел дальше, видимо не находя ответа и объяснения этой истории с его другом.

Добавьте Ваш комментарий *:

Ваше имя: 
Текст Вашего комментария:
Введите код проверки
от спама
 
Загрузить другую картинку





© 2005-2019, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com