Logo
10-20 ноября 2018



Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!
Сегодня в мире
15 Ноя 18
15 Ноя 18
15 Ноя 18
15 Ноя 18
15 Ноя 18
15 Ноя 18
15 Ноя 18
15 Ноя 18
15 Ноя 18










RedTram – новостная поисковая система

Без ретуши
Август 2016-го,
четверть века спустя
Александра Свиридова, Нью-Йорк


Александра Свиридова
18 августа 1991 мне исполнялось сорок. Я привычно сидела за машинкой и достукивала последние страницы детектива: в Москве впервые был взят в заложники западный бизнесмен, за жизнь которого бандиты требовали выкуп, и возлюбленная бизнесмена выиграла битву. Я была увлечена материалом, предполагая, что завтра это преступление, известное на Западе как "киднеппинг" войдет в моду в "новой" России. «Исповедь содержанки» назывался сценарий для одной из первых не-государственных киностудий. Фильм потом вышел. Плохой. Но в те дни я сидела у открытого окна на Речном вокзале и стучала так, что слышно было во дворе, где играли соседские дети. Сын был на Черном море с мамой.

- Инструкция к детскому конструктору «Сделай сам»... – шутила я, предчувствуя начало новой эры в стране, клане бандитов и клане ментов. То, что скоро одних нельзя будет отличить от других, а те, кто консультироваал меня, станут вторыми лицами государства, я предположить не могла. Точка в сценарии отдалялась, но позвонила любимая подруга Неля Пащенко и напомнила, что мне сегодня сорок и все уже – «по традиции» - празднуют это событие у нее в доме.
- Мы тут с Иркой пьем за тебя. Захочешь - присоединяйся, - под общих смех закончила она.

История повторялась не в первый раз: то на студии Горького у Инны Туманян худсовет тянулся до ночи в 1989 том, то в 1990 том я забыла часы и дни - монтировала фильм о Варламе Шаламове. Доверия ко мне не было, а потому друзья выслали ко мне моего крестника - он постучал в дверь в сумерках. Я умылась, мы выскочили на Ленинградку, поймали такси, и где-то в районе Динамо у нас над головой громыхнул салют и по небу рассыпались пузырьки фейерверка.

- Чего это они? – удивился водитель.
- В честь меня, - пошутила я.

Был День Военно-Воздушного флота. Салют громыхал, пока машина мчалась через центр - по Ленинградскому до Кремля и оттуда - на Ленинский.

Нелька жила на площади Гагарина в угловом доме с магазином "Ткани" внизу, с окнами на Ленинский. Мы славно посидели небольшой компанией до рассвета, и с первыми птицами свалились, кто где. Едва я задремала, как меня принялась тормошить Нелька: "Горбачева скинули! Вставай!" Для Нельки он был не только Генсеком, а еще однокашником по МГУ, который успел, будучи комсоргом, сделать ей что-то хорошее. За ней числилась какая-то провинность, за которую ей вынесли выговор на комсомольском собрании с занесением в личное дело, а комсорг Миша поговорил с ней и выговор снял.

Впервые в жизни у меня мелкой дрожью затряслись руки. Дело было не в Горбачеве, а в том, что я шкурой чуяла смуту. В марте, когда Горбачев вынудил парламент проголосовать за Янаева, я объясняла той же Нельке, в чем смысл этой ничтожной кандидатуры: такой аморфный человек нужен был только тем, кто намерен взять власть: автоматически при отречении президента, власть переходит к вице-президенту. Я тыкала пальцем в экран телевизора и говорила:
- Смотрите внимательно, кто проводит эту кандидатуру: они и есть заинтересованные лица.

Теперь все начинало идти по моему сценарию....

В приемнике попискивала через шумы новорожденная радиостанция "Эхо Москвы". Шел репортаж о том, что Горбачев неизвестно где и неизвестно, жив ли. Диктор говорил, что в любой момент их могут отключить, так как уже по телевизору зачитывают обращение ГКЧП. Уродливая аббревиатура резала слух. Мы перебежали к телевизору. Я пыталась унять дрожь.
- Чаю!- скомандовала я сыну Нельки, рыжему Мишке.
Рыжий пошел ставить чайник.
- Может, лучше водочки? - участливо спросила Нелька.
- Так... - взяла я голову в руки. - Первое... - и потянулась к телефону, не очень зная, что будет второе.

Я принялась набирать Украину, где у мамы гостил третьеклассник-сын. Связи не было. Я позвонила на междугороднюю станцию и спросила, что происходит. Мне ответили, что межгород отключен.

- Это серьезно, - диагностировала я. - Но не очень: значит, заварушка пока только в масштабах Москвы. Так, Рыжий... - импровизировала я на ходу, - бежишь к тому другу, у которого ловится Си-Эн-Эн. Смотришь и докладываешь, что они знают. Задача номер один - понять, где Ельцин. Горбачев - уже не важно. Может, это вообще его игры...
- Понял, - сказал Рыжий, и все как-то повеселели, когда я стала отдавать команды. Тут-то за окном и послышался странный гул...
- Тихо! - заорала я, не веря своим ушам.
Бросилась к окну. По Ленинскому проспекту ползли танки... Кто-то повис на мне сзади, чтобы я не вывалилась с восьмого этажа. Гул нарастал, а когда появилась танковая колонна, я заорала из окна: - Ура-а!

Друзья смотрели на меня с ужасом.
- Думаете я сошла с ума? Хрен вам, - я выпрастала вперед руки: - Смотрите!
Дрожи как не бывало.
- Мне надоело ждать, когда они, наконец, покажут свое истинное лицо.

Танки гремели по проспекту. Я успокоилась. Я поняла, что надо делать.
- Так... Ты и ты - ушли, - ткнула я пальцем в Рыжего и своего крестника. Мальчишки пошли к выходу.
- Дай попрощаемся, - сказал мой крестник Илья.
- Ты что? - возмутилась я. - Они нас не возьмут!..
- Именно поэтому...

Мы обнялись и мальчики отправились - Рыжий - смотреть СиЭнЭн, а Илья - на вокзал - выяснять, ходят ли поезда и электрички.

- Вспомни всех, у кого окна выходит на другие шоссе. Звони и выясняй - танки идут или нет, - сказала я Нельке. - Если нет – пусть звонят, когда появятся...
Нелька села к телефону.


Через несколько минут со всех шоссе нам доложили, что танки под окнами. "Эхо Москвы" успело крикнуть "Нас отключают" и замолчало.
- Вспоминай всех врачей, - диктовала я Нельке. - Звонишь и спрашиваешь, было ли вчера указание освободить стационары.
- Что это нам дает? - строго спросила математик Нелька.
- Мы поймем - это спонтанно или была подготовительная работа...
Нелька согласно кивнула и набрала первым своего бывшего мужа - известного хирурга Юлика Крелина.
- Нет! - радостно выпалила она, положив трубку.
- Это уже что-то... Значит, эти козлы - военные - сами решили...

Танки ползли и ползли. Казалось, им не будет конца. Дикторы телевидения зачитывали снова и снова рассказы ГКЧП о том, сколько кому дадут соток...
Я набрала телефон своей приятельницы - завотделением в Первой Градской. Узнала то же самое: стационары никто не освобождал. Но что было неожиданным - больные на карачках подползали к окнам и ликовали при виде танков, как сказала она. Оказывается, многие радовались, что, наконец, нашлись люди, которые сейчас наведут порядок...
- Где Ельцин? - стучала я кулаком по колену.
В это время позвонил Рыжий, - доложил, что Си-Эн-Эн дает репортаж: живой и трезвый Ельцин стоит на танке у Белого дома и призывает не подчиняться указаниям ГКЧП, призывает к забастовке и зовет к Белому дому.
В Москве начинался Вильнюсский сценарий...

Дальше были мелкие жесты: я кому-то звонила, выясняла, есть ли ксероксы, - печатать обращение Ельцина. Помню, как радовались мои товарищи, когда нужно было делать что-то простое и понятное. Потом я вышла на солнечный Ленинский проспект и пошла вместе с танками. Они шли - и я шла. Они остановились - и я остановилась. Уже у Боровицких ворот. Не знаю, как мне удавалось идти так быстро, легко, не уставая, но это - было. Я подошла к первому же танкисту, выбравшемуся на броню. Изучила значок Таманской дивизии на борту и уточнила у солдата, действительно ли они таманцы. Солдат неохотно кивнул. Я задавала еще какие-то вопросы - когда их подняли, когда они легли, какой у них приказ, но парень ответов внятных не давал, и я готова была бы поверить, что это "военная тайна", если бы не растерянность в глазах. Видно было, что он готов расспрашивать меня так же, как я - его.

Я вышла к Манежу. Еще у каких-то солдат на танке спросила, есть ли у них боекомплект, и кто-то хотел меня послать, но кто-то другой крикнул, что нет у них ничего. Я поняла, что я не знаю, верить им или нет, а потому перестала спрашивать.

Дальше были какие-то импровизированные митинги на ступенях гостиницы "Москва". Я плохо вслушивалась - все была какая-то ерунда. Народ прогуливался, изучая танки, как динозавров... Иностранцы фотографировались на фоне этого страшного железа. Было странно, почему все здесь, а не идут к Белому дому, как призывал Ельцин. Но спросить об этом было некого, кроме себя, а потому я решила идти на Пресню по Калининскому проспекту. И пошла. По стороне старого здания МГУ. И в это время взревели несколько двигателей: танки тронулись... Тем же путем, что и я - между Манежем и Университетом. Тут-то у меня сдали нервы: слезы хлынули, застилая горизонт.

Я сошла с тротуара и пошла рядом с гусеницей танка - впервые в жизни не только публично рыдая, но еще и не стыдясь слез. Я шла и оплакивала собственную никчемность и бездарность, - что вот настал час, когда на мой век выпало совершить поступок, а я иду и не совершаю: не могу ни броситься под танк, ни остановить его, сунув в колесо палку...


Много лет занимаясь изучением лагерей - сталинских и нацистских, - я задавала в воздух один вопрос: почему узники не сопротивлялись, не пытались бежать, не пытались восстать, почему шли на убой, как скот, и не выпросили себе хотя бы пулю, чтобы умереть по-людски. И вот - я вошла в ситуацию, в которой сама становилась "ОНИ". И вдруг ясно увидела перед собой голубые глаза моего сына, который будет теперь жить при фашистах, и однажды спросит, что делала я в момент, когда ОНИ шли на танках к власти, и поняла, что сдохну со стыда. Я остановилась. Танк магическим образом остановился тоже... Я подняла глаза, залитые слезами до слепоты. И увидела чудо: перед танком стояла маленькая жидкая группа людей! Я заплакала еще отчаяннее и, преодолевая животный страх, на полусогнутых прошла и встала в затылок этой группе из четырех-пяти человек. Маленький рюкзачок с тонкой рукописью болтался у меня на спине. Я стояла и осознавала, что первый шаг МНОЮ сделан: я сошла на дорогу. Теперь главное - устоять, когда тронется танк. Не шелохнуться, и тогда...

В душе поднялась странная пьянящая радость правильно принятого решения: пусть танк прокатится по мне, но мне не будет стыдно перед сыном. Даже если ОНИ - эти уроды - придут к власти, - моя совесть чиста: там - на облаке - я буду знать, что сделала все, что было в моих силах. Дала им убить меня, а уж потом прийти к власти! "Через мой труп", - как мы роняли небрежно через плечо. И эта радость - пусть с облачка, но честно смотреть в глаза сыну, охватила душу, вытесняя страх, и слезы высохли. Я посмотрела на морду урчащего танка и последняя печальная мысль о том, что сын вырастет сиротой, отлетела. Тело стало моим - подтянутым, спортивным, а я – собой: ненавидящей этих сук...
"Клянусь до самой с мерти мстить этим подлым сукам"…- всплыла любимая строка Шаламова. Начиналась ДРУГАЯ жизнь: жизнь после жизни.

А на броню тем временем вылез взмокший молодой танкист. Присел на корточках и совершенно по-домашнему сказал людям, что он не хочет ехать на Пресню, но у него - приказ. И он просит нас расступиться и дать ему проехать. Что он клянется, что не будет стрелять в Ельцина, так как он сам за него голосовал, но - надо выполнять приказ. Я смотрела ему в глаза и ничего не видела перед собой, кроме его глаз. Глаза не врали.
- Я не буду стрелять, - повторил он. - Кто не верит - полезай на броню, поехали со мной. Я вскинула руку, шагнула вперед и подала ему руку...
Он протянул свою, свесившись с танка. Я поставила ногу на дрожащую гусеницу танка, подтянулась и оказалась наверху. Села на броню, нашла, за что уцепиться рукой. Ногу поставила на верхний край фары - уперевшись для надежности, - и только тогда - подняла глаза.
Счастье, которое тогда вошло в душу, по сей день остается одним из самых мощных приливов в памяти. Ни с чем не сравнимое счастье: вся дорога - сколько хватало глаз - была заполнена людьми! Одни круглые головы, как биллиардные шары, были теперь перед танком. Это была победа: нашлись люди, которые сделали тот же выбор, что и я. Их было много. Они стояли молча, плотно друг к другу, и не было силы, которая могла бы заставить их отступить. Рабство кончилось! Если даже все они выбрали погибнуть под этими танками - это уже был тот поступок, которого я ждала от всех лагерников всех времен во всех зонах. Сбылось: стадо перестало быть стадом и не желало покорно брести на убой.

В открытой крышке люка я увидела стриженую голову солдата-водителя и положила ладонь на его макушку. Осторожно погладив, сказала: - Только не шевелись. Там - люди! Не дай Бог двинешься - ты их передавишь.
Я была уверена, что ему из танка не видно, что происходит на улице.
Макушка безмолвствовала. А моя рука замерла, потрясенная тем, что макушка танкиста наощупь была такой же, как у моего сына... Это не вмещало сознание: страшные железные танки, от ненависти к которым заходилось сердце, оказывались набитыми внутри живыми теплыми мальчишками. Я убрала ладонь, и он запрокинул голову - маленький растерянный солдатик... Безымянная пешка в страшной игре ополоумевших дебилов. Я медленно поднялась, все-таки опасаясь, что танк может тронуться и я грохнусь, потеряв равновесие, и крикнула в это море голов: - Что же вы стоите, если вам сказали "полезайте"? Давайте все сюда! Мы должны им мешать! Тогда они не смогут выполнить приказ!

Танк в мгновение ока оказался облепленным людьми. Я кричала кому-то, стоящему внизу с фотоапппаратами, чтобы они снимали. Народ радостно подчинялся, как подчиняется всегда, когда находится один, берущий на себя ответственность.

И тут из здания Манежа высыпали на дорогу группой, - даже не знаю кто... Огромные рослые мужики, увешанные невиданной амуницией, делавшей их похожими на роботов. Двухметровые, со строгими глазами и точными несуетными жестами тех, кто знает, как надо. Они слаженно прошли сквозь толпу, разрезая ее телами, как воду, и облепив танк - человека по четыре с обеих сторон - принялись срывать людей с танка, как налипший репей с шерсти пса. Я видела, как слетали на дорогу люди, не оказывая сопротивления, и холодное бешенство двухметровых передалось мне, как инфекция. Я сказала себе, что не позволю ИМ поступить так же со мной: я - не репейник. И помню потрясение: моя внятная мысль была "запеленгована", ибо я осталась на танке одна. Они все отступили на шаг и один - "старшой" - встретился со мной глазами. Щелкнув каблуками, как гусар на балу, он галантно ПОДАЛ мне руку - ладонью вверх, словно приглашая на тур вальса. Хорошо артикулируя, сказал: - Позвольте вам предложить руку. Я приняла приглашение, и меня единственную не сбросили, а бережно спустили с танка на асфальт.

Внутри стало пусто и безнадежно. Людей перед танком не было. Танк двинулся. Рывком подался вперед, потом сдал назад. В толпе раздался визг. Танк снова дернулся и - у него свалилась гусеница! Хохот от нервного напряжения охватил людей вокруг. Кто-то из экипированных "марсиан" выругался, и подойдя к танку с двух сторон - человек по десять с каждой – сдвинули танк поближе к ступеням Манежа, освобождая дорогу другим танкам, которые двинулись на Пресню...
Я побежала туда же. Начинались сумерки.

Дальше было много чего в те три дня и три ночи, когда ждали у костров под дождем, когда вернут Горбаяева из Фороса. В кругу знакомых и приятелей из московских театров, редакций газет и журналов, со всех киностудий. Это чистая правда, что у Белого дома в те дни был не народ, а интеллигенция. Народ, правда, тоже был. Много народа. Таскали арматуру и камни, строили баррикады. У каждого был свой костер и свои стихи в ночи, но в общем, - все было общее. Те, кто были, - помнят каждый своё.

Осталось в памяти, как моя приятельница тех лет, пережившая путч 1973-го в Чили, где служил геологом ее муж, постояла на площади, оглядела танки и уверенно сказала: - Это не путч. Я видела путч.
И рассказала, как в Чили шли танки - жестко и деловито. Она едва успела выскочить из машины, и гусеницы смяли ее, как пивную банку. Она жила неподалеку на Пресне, и мы ушли к ней на несколько часов - переодеться, выпить чаю, взремнуть. Телефон неожиданно соединил с Украиной, и я услышала голоса мамы и сына.
- Я тебя видел, ты бежала перед танком! - закричал сын.
- Где ты мог это видеть?
- По телевизору! Мне страшно, мама!
Я принялась успокаивать его и уверять, что он обознался. Он не поверил, но немного угомонился.

Ночью читали стихи у костров, и я впервые рассказывала про Шаламова, про свой закрытый фильм. И читала его "Славянскую клятву", которая начиналась словами "Клянусь до самой смерти мстить этим подлым сукам, чью гнусную науку я до конца постиг"... И актеры принялись повторять за мной слова, заучивая и запоминая. А потом разошлись в разные стороны - к другим кострам - чтобы там прочитать эти стихи, которых никто о ту пору не знал... У одного из костров мы услышали рассказ о какой-то решительной девке, которая взобралась на головной танк и остановила танковую колонну... И была она такая-такая-и-такая... Я впервые воочию наблюдала, как рождается миф о Диане-Воительнице. Одернуть рассказчика, сказать, что это была я, и что мне предложили руку танкисты, не позволила моя приятельница.
- Не надо их разочаровывать, - усмехнулась она. И добавила: - Да вам и не поверят.

Помню, как утром прекрасная актриса после проливного дождя шла и стучала в броню танков - подавала мальчикам белье своего сына и мужа, - чтобы переоделись они в сухое.Помню, как Глеб Якунин решил выйти танкам навстречу - к тем, что стояли колонной со стороны гостиницы "Украина". Маленький, нахохлившийся, как скворец, он принял чей-то детский плащик, что набросили ему на плечи, и пошел. Договариваться с танкистами, чтобы не стреляли. Либо - стреляли в него сначала, а потом - во всех остальных...

До слез проняло, когда в ночь из дождя и тумана, усталости, сырости и зыбкости ситуации вдруг прокашлялся с балкона динамик и знакомый слегка шепелявящий голос произнес: - Я люблю вас!..
А дальше прозвучало, что это Ростропович.
- Даже Галя не знает, что я здесь! – похвастался он. И коротко рассказал, как услышал о том, что происходит в Москве, и пошел в аэропорт, по-моему, в Париже. Вылетел – и через пару часов приземлился в Москве. Никто его не остановил в аэропорту, так как никто там не знал, что можно, а что нельзя. Великий изгнанник прошел в Белый дом сквозь стену людей и встал на сторону повстанцев.

- Мы спасены, - сказала кому-то я. – Кто на себя возьмет кровь Ростроповича? Никто!..

И настала последняя ночь. В полночь я отошла от своего костра, чтобы побыть наедине с собой: в эту минуту – в ночь с 21 на 22 августа был день и час рождения моего сына. И я хотела эту минуту постоять под небом одна. И постояла. А когда минута истекла, на площади раздалось громовое "ура". Это было так же нелепо, как праздничный салют в мой день рождения. Я побежала назад к костру. Услышала, как Иван Силаев сказал в микрофон: "Мы привезли президента". И поняла, что биография Горбачева закончена: мне лично не нужен президент, которого, как мешок, можно увезти, а можно привезти.
- Он сам должен был выйти к нам и сказать «спасибо», - сказала я приятелям.
Не разделяя общего ликования, я потащилась домой, так причудливо отметив два дня рождения. Жуть на Садовом кольце, где погибли под танками трое парней, осталась для меня за кадром.



Только на следующий день на трибуне - на балконе Белого дома - я услышала, как Ельцин сказал "Простите меня, что я не уберег ваших сыновей"... Помню, как театрально прикрывал Ельцина Бурбулис. Как Никита Михалков суетливо метался в тылу у Ельцина в надежде, что ему дадут приложиться к микрофону, но Бурбулис оттер его. Помню, как расступалось человеческое море на площади, пропуская Елену Боннэр. Как она ровным голосом сказала в микрофон, что мы не быдло, введя это слово в обиход на долгие годы. Что мы сами разберемся с Горбачевым...

Все было другим: и Москва, и лица прохожих, и я сама. Дать определение этой "инакости" я не берусь и сейчас, но мир - перевернулся. Жизнь предстояла другая отныне. Мы все - и те, кто участвовали - как я, и те, кто не участвовали, - как моя соседка по коммуналке, были разделены отныне. И две России в каждом вагоне метро смотрели друг другу в глаза, по слову Ахматовой...

Я отмылась, немного поспала, и ощущение, что надо что-то делать, снова повлекло к телефону. Я позвонила на радио своей знакомой Алине Селикашвили и попросила час прямого эфира. "Приезжай", - сказала Алина, за что я ей благодарна на всю жизнь. Потому что это был второй шаг, который мне необходимо было сделать, чтобы честно смотреть сыну в глаза.
В коридорах «Останкино», откуда вещало "Радио России", было пустынно. Автоматчики стояли при входе в коридор, откуда шел эфир.
- Одну в студии я оставить тебя не могу. Поэтому скажи мне в двух словах, о чем ты собираешься говорить, и мы построим это, как интервью. Идет? - спросила Алина.
- Да, - кивнула я, хотя меня это не устраивало, но другого выхода не было.
В горле комом стоял текст, который, по сути, был ни чем иным, как обращением к нации. Что-то похожее на сталинское "Дорогие соотечественники"...
Не было прихоти "хочу в эфир!" - было долженствование: "я должна". "Должна" - кому? Ясно, что себе. Я знала, что не сказав ЭТО, не смогу жить с чистой совестью.
- Представь меня, как профессионального драматурга. И спроси о законах классической драматургии, а я расскажу - по Аристотелю! - про завязку, кульминацию, развязку, и объясню, что "ура" на площади - это ошибка. Радоваться нечему. Это - не развязка. Развязка - впереди, и какой она будет - зависит сегодня от того, что мы успеем сделать.
- А если это не развязка, то что? - заинтересованно спросила Алина.
- Это начало кульминации... Ты что, хочешь начать интервью здесь?
- Нет, - сказала Алина, докуривая. - А ты знаешь, что надо делать? - с легким ароматом недоверия спросила она.
- Да, - с полной ответственностью ответила я.
- Пошли, - решительно кивнула Алина и неожиданно просительно заглянула в глаза. - Только не трогай Горбачева... С ним еще ничего не ясно.
- Кому? - встала я на дыбы.
- И тебе - тоже. Сейчас только кажется, что все ясно... Он завтра выйдет сам... А все остальное - говори. Только - пожалуйста! - очень аккуратно...

Мы вошли в студию. Я сдавленным горлом отмеривала слова, старательно следя за тем, чтобы не сорваться в фальцет ненависти или не скатиться в дидактику и менторство. Бережно - кирпич к кирпичу - складывала я стену текста о том, что в Москве раскручивали Вильнюсский сценарий, но он не прошел: массовка отказалась от роли статиста и вышла на авансцену. Темы Горбачева коснулась, обсудив его в качестве персонажа разыгрываемой пьесы, в котором меня смущало одно обстоятельство: при любой развязке - победит ГКЧП или проиграет - он единственный персонаж, - оставался тем же, каким был в завязке - президентом СССР.
- Так не может быть по законам классической драматургии, - сказала я с полной ответственностью за свои слова. - Характер для того и загоняется в предлагаемые обстоятельства, чтобы трансформироваться, и на выходе не быть равным тому, что было на входе... Даже если герой пьесы труп, - он претерпевает изменения, но не психологические, а типологические: по принципу характеров античности: Эдип не меняется - он статичен, но динамика идет за счет системы ОБНАРУЖЕНИЯ - он обнаруживает, что сам убил отца и женат на матери. С Горбачевым не обнаруживалось ни психологических, ни типологических перемен.

Тогда трудно было предположить, что он сам скажет, что никогда ничего не скажет... Но он меня мало интересовал на самом деле. Я проговорила то, ради чего пришла. Что сценарий дальнейшего развития событий в принципе ясен, но излагать я его не хочу, ибо он - худой. Я знаю, что надо немедленно сделать, чтобы прийти к хорошему варианту и сценария и развязки. Я принесла рецепт.
- Что же? - спросила с искренней заинтересованностью Алина.
- Нужно немедленно объявить и поставить вне закона три государственных института: КГБ, КПСС и военно-промышленный комплекс. Предать их суду, но не советскому, а международному трибуналу, так как только по приговору международного трибунала, который признает их государственными преступниками, - могут быть открыты и преданы огласке тайны вкладов этих организаций в зарубежных банках. Которые должны быть арестованы и национализированы. Что в одночасье сделает Россию и свободной, и богатой...

Даже сегодня мне трудно смеяться над собственным идеализмом тех дней, ночей, часов, потому что и сегодня я уверена, что все это можно было сделать, но никто не стал. Я плохо понимала тогда, что любое «благо народа» приводится в действие группой людей, которые неизбежно оказываются слабы при виде тех богатств, которыми надлежит распорядиться в пользу других…

Эфир шел ровно час. Когда мы вышли из студии и рванули на лестницу курить, - на Алину набросилась толпа ее коллег: - Что это за человек у тебя? Где ты его взяла?
- Вот,- Алина с гордостью ткнула в меня пальцем.
Все развернулись ко мне, кто-то подал спичку. В глазах была смесь восхищения и опаски: иметь со мной дело никто из них не хотел...

Нас еще поздравляли с эфиром, когда кто-то выбежал на лестницу с криком: «ТАНКИ!»
- Ну ты даешь! - с ужасом посмотрела на меня Алина, уверенная, что танки идут штурмовать "Радио России".

Грохот и лязг нарастал за звуконепроницаемыми стеклами Останкино. Мы прильнули к окнам. Фары высветили проспект Королева, колонна подошла вплотную, но, не сбавляя скорости, свернула на в сторону Окружной дороги... Армия оставляла город.

Дальше были тяжкие дни августа: явление Горбачева народу, похороны погибших, бездарное присвоение погибшим звания Героев Советского Союза. Казалось, что Горбачев лишился остатков разума. Ельцин, напротив, говорил человеческим языком: «Простите меня, вашего Президента, что я не смог уберечь ваших сыновей». У костров на Пресне жгли поминальные свечи. Я сидела дома. Телефон звонил новыми голосами людей, встреченных у костров. К вечеру следующего дня позвонила коллега из "Союзинформкино" Яна Либерис.
- Я с лышала вас в эфире. Что вы имели в виду, когда говорили о тайных вкладах КГБ, КПСС и ВПК? - без вводных приветствий, строго спросила она.
- То, что в эти самые дни деньги должны были перебрасываться со счетов на счета, когда стало ясно, что ГКЧП терпит поражение.
- У вас есть сценарий?
- Да, - неуверенно сказала я. - Думаю, что есть счета предприятий.
- Это называется "юридическое лицо", - деловито подсказала Яна.
- ...и они должны были переводить деньги на конкретных людей.
- Это - "физическое лицо".
- ...А эти люди вылетают за рубеж, снимают там деньги, полученные на их имя, и сносят их опять в общую кучку, - строила я предположенния.
- Красиво!.. Значит, счета юридических лиц должны дробиться на счета физических лиц, да? – переводила с русского на русский Яна.
- Да...
- Кто и как, по-вашему, должен это делать?
Я закрыла глаза, пытаясь ясно представить себе кадр, как учил великий Габрилович: "Надо видеть перед собой экран, на котором уже идет твое кино, и просто записывать словами изображение".
- Как я вижу, это делает ОДИН человек. Только он знает эту тайну - на кого сколько он перевел. Это должен быть старый проверенный человек, которому доверяют...
- Кто этот человек? - строго и деловито уточняла Яна.
- Вы что, хотите, чтобы я назвала вам фамилию и должность?
- Если можете, - без тени иронии сказала Яна.
- Это старый партийный работник... Серый и незаметный... Что-то типа бухгалтера в ЦК КПСС.
- Хорошо, - сказала Яна и принялась диктовать мне номера телефонов депутатов Верховного Совета СССР. Велела каждому позвонить и, если не ответят, на автоответчик изложить мой концепт в виде вопроса избирателя.

Ранним утром следующего дня меня разбудил звонок той же Яны.
- Простите, я не могла не разбудить. Я звоню, чтоб сказать, что вы гениальный драматург: час назад упал со своего балкона и разбился насмерть начальник общего отдела ЦК товарищ Кручина. То, что он на земле лежит чуть дальше, чем следует, никого не волнует...
- Жуть!
- Что теперь? - требовательно спросила она.
- Немедленно искать того, кто был на этом месте до него! Коллегу, - не задумываясь, сказала я.

Того, кто был до Кручины, опять нашли раньше нас: на следующий день он "упал" со своего балкона и тоже - насмерть. Трагедия становилась водевилем. В газете - чуть ли не в "Аргументах и фактах" - появился рисунок: маленький квадрат у стены дома, обнесенный ленточкой, и на посту у квадрата стоит милиционер. Внизу подпись: "Под балконом не стоять"...

Было больно и смешно. "Они" – ненавистные коммунисты и аппаратчики, в луже собственной крови оказывались ЛЮДЬМИ. И - жертвами. Я даже корила себя за жалость к ним. Бодро сказать: "собаке - собачья смерть", как делали они на процессах, не поворачивался язык. Плюс - я понимала, что если власть выбрала такой путь, то больше не будет ни арестов, ни политических процессов, ни политзаключенных - завтра меня точно так же выбросят с балкона...

Власть переходила к уголовщине. Спустя три дня после "победы" над ГКЧП. Стало ясно, что все пойдет по второму сценарию, который я не хотела озвучивать и даже сказала в эфире, почему: есть такая загадочная сила у сценария - как напишешь, так и будет. Теперь я знаю, что можно и не писать и не говорить: как построил сценарий - так и сложится...

Танки пометили наши дни рождения, ушли с улиц Москвы, но остались внутри меня. Я не знала, что законы сопромата требовали от тебя стать танком, если ты вставал грудь в грудь с ним, да еще намеревался оказать танку сопротивление. К началу учебного года прилетел с юга мой мальчик и первого сентября пошел в школу. В первый же выходной я повела его на пепелище от наших костров на асфальте. Рассказала, как думала о нем, как прощалась с ним и как рада, что мы все остались живы. Он испуганно слушал и молчал.

Десять лет спустя в Нью-Йорке киноархив США показал ленту французского режиссера Криса Маркера "Последний большевик". Фильм заканчивается кадрами Москвы августа 1991-го.
Цепочки людей поперек Калининского проспекта выстраиваются перед танками... Танки еще далеко и трем мальчикам, которых намотает на гусеницы, еще жить целый день до вечера. Я не узнала себя, но сын закричал " Мама!" – и указал на экран. - "Я же говорил, что видел тебя по телевизору! А ты... А ты кричала, что я обознался".

Крыть было нечем. Да, я осталась там - на пленке - как муха в янтаре - в том, там и тогда. Орущая перед танком. Там остались и сами танки. Наш идеализм и цинизм, наши надежды. Ничего, кроме горечи утраченных возможностей, упущенного шанса не вызывают эти кадры, когда я смотрю на них сегодня. Одна отрада: мы живы. Вдали от России, вдали от Москвы, вдали от тех, кто способен вывести танки против безоружных своих граждан. И, как учили, смиренно склоняю выю: «Да будет воля Твоя, Господи, а не моя…».

* * *


Редакция еженедельника «МЗ» сердечно поздравляет видного кинокритика, сценариста, писателя Александру Свиридову с днем рождения и желает ей оставаться с «МЗ» до 120. Мазлтов, Саша!
Количество обращений к статье - 1755
Вернуться на главную    Распечатать
Комментарии (7)
Гость Sava | 22.08.2016 14:19
Исключительно интересные и мудрые по содержанию воспоминания активной и отважной участницы событий августа 91года, выражены ярко и эмоционально.
Спасибо, уважаемая Александра.
Евгения Шейнман, Миннеаполис, США | 21.08.2016 06:54
И там, и здесь между рядами
Звучит один и тот же глас:
— «Кто не за нас — тот против нас!
Нет безразличных: правда с нами!»
А я стою один меж них
В ревущем пламени и дыме
И всеми силами своими
Молюсь за тех и за других.
* * *
Максимилиан Волошин
1920 год
Восхищенный Гость | 20.08.2016 20:43
Великолепно написано! Професионально! Шикарный некролог "пререстройке". А, ведь, до сих пор огромное количество неглупых людей всерьез считает, что народ одержал тогда какую-то "победу".
Гость | 20.08.2016 15:45
"Ничего, кроме горечи утраченных возможностей, упущенного шанса не вызывают эти кадры"
Не надо горевать. Ничего не упущено, потому, что не было шансов. Разборки секретарей обкомов с гэбэшниками .
Д. Якиревич | 20.08.2016 15:19
В дни описываемых событий уже около 4 лет я проживал в Израиле. Помню, как все воспринималось по эту сторону обвалившегося железного занавеса. Помню те ночные окна, в которых до утра горел свет. Окна тех квартир, где проживали репатрианты из СССР. А Александра дала такую картину этих событий,, какой не было ни в одном из многочисленных материалов в прессе, на экране, в Интернете. Прямо напрашиваются сравнения с Гюго, с Джоном Ридом или репортажами из восставшего Будапешта в 1956 году, из Праги в августе 1968 года (завтра, 21-го августа, отметим 48-ю годовщину советского вторжеия) или с баррикад в Гданьске в 1980-м. Но, признаем, что у Александры все это пронизано таким интеллектуальным волнением, которое может быть присуще только нам, всеми порами до сих пор чувствующим жуткий вкус того особого тоталитаризма.
Лина, Иерусалим | 20.08.2016 14:38
Бесценны, глубокоуважаемая Александра, и Ваша жизнь, и Ваше творчество. Будьте благословенны.
Абрам , Иерусалим | 19.08.2016 21:03
Прекрасный ретро-репортаж. Спасибо, Александра! Спасибо всем, кто защищал демократию и Свободу.

Добавьте Ваш комментарий *:

Ваше имя: 
Текст Вашего комментария:
Введите код проверки
от спама
 
Загрузить другую картинку

* - Комментарий будет виден после проверки модератором.



© 2005-2018, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com