Logo
3-11 янв. 2017


 
Free counters!
Сегодня в мире
15 Янв 17
15 Янв 17
15 Янв 17
15 Янв 17
15 Янв 17
15 Янв 17
15 Янв 17









Издательский дом Биробиджан

RedTram – новостная поисковая система

Корни и крона
Отец и дети. Письмо 15-е
Давид Маркиш, Ор-Иегуда

Справедливость, в общепринятом понимании, распространяется лишь на избранных, включая писателей, несправедливость – на всех. «Народная писательница» Дарья Донцова куда ближе и милей миллионноголовой читательской массе, чем Иван Тургенев. А для тех немногих, кто краем уха слышал что-нибудь об Иване Сергеевиче Тургеневе, это имя ассоциируется разве что с грустной историей собачки Муму, утопленной плотником Герасимом, и набором довольно-таки плоских анекдотов, посвящённых этой драме: «Зачем Герасим утопил свою Муму?»


Можно до посинения спорить и рассусоливать по поводу художественных достоинств и недостатков прозы Тургенева. От этого ничего не сдвинется: он написал «Отцы и дети» - роман, откупоривший, как устричную раковину, непостижимую проблему смены поколений, волнами наплывающих одно на другое. Иван Тургенев написал беса Базарова, эту ядовитую завязь русской беды, предшественника душителей смирной жизни. И сердечная привязанность русского писателя к Германии, эти его лодочные прогулки по Рейну, тёплые увлечения – всё остаётся на обочине; Гоголь тоже был влюблён не в панночку, а в Италию.

На ушедшее, растаявшее поколение никто, почему-то, не оглядывается, ограничиваясь ностальгическими вздохами: «Ах, это старое, доброе время!..» Как будто это старое убойное время было добрей нового, такого же убойного. Память, что ли, подводит людей нашего уходящего поколения, или страх перед наступающим закатом порошит их разум, а тревожная новизна эпохи делает её чужой и безжалостной в их глазах. И, если согласиться на том, что каждое последующее поколение хуже предыдущего, а всякое новое время куда злей старого – то мир давно уже должен был провалиться в тартарары. Вопреки такому неутешительному заключению, мы продолжаем существовать в сахарной вате Интернета, с мобильным телефоном у уха, а мир никуда не проваливается.

Наши дети устроили это новое время, новую кнопочную цивилизацию – биологический фактор тут никак не скинешь со счетов. Мало того, что они ход жизни направили по иному, электронно-вычислительному руслу, они и литературу – подложку нашего теплокровного бытия - умудрились изувечить и испоганить. Ну, не всю, не всю – какие-то корешки сохранились…

Современная русская литература представляет собою удручающий пейзаж. Прозе отведено расти на воле, в чистом поле, а не на унавоженной огородной грядке. На огороде в ходу модерн, постмодерн и пост-постмодерн, пишут гиперреалисты и сочинители мутного варева под названием фэнтези, пенсионеры и ВОВы, пишут прорицатели и прорицательницы, колдуны и колдуньи, распутники и девственницы, и мужская проза отделена от женской. «Вам нужен сапожник - сломался каблук, / А он пишет книгу, сопя от потуг». Почему бы и нет? В печатный станок, как известно, что заправишь, то из него и вынешь. Отказавшись от классического наследия, новая литературная волна, не встречая сопротивления, затопила ту часть мира потребителей, которая ещё не разучилась распознавать буквы алфавита: «А, Б, В…». Подвиг Гуттенберга распахнул эпоху образования – и вот выродился в инфляцию: миллионные тиражи макулатуры захлестнули пространство, поспособствовали созданию кумиров и возродили идолопоклонство среди прямоходящего населения. Сказочные типографии придумали и построили наши дети – коренники скачущего поколения, куда нас и пристяжными не возьмут. Да так оно, наверно, и к лучшему…

У меня их двое, они родились в Израиле, с промежутком в десять лет. Это их будущей матери я, отказник, отправил из Москвы в Тель-Авив телеграмму, подкрашенную оперным золотом: «Мы ещё услышим рычанье наших львят!» Я мечтал встретиться с ними в армии, мне очень этого хотелось.

Прошло время, мои сыновья стали молодыми мужчинами, и я решил, что настала пора показать им украинское местечко Полонное, где век назад родился мой отец.

Надо сказать, что мои дети книг не читают – младший уверяет, что у него дислекция, а у старшего времени на чтение нет. Компьютер заменил им всё, что для людей моего поколения составляло стержень существования. Помимо прочего, о классической литературе они имеют размытое представление по каким-то загадочным сетевым публикациям «в кратком изложении». Так же расплывчато они судят о моих трудах, «и чем я в мире занят» является для них, строго говоря, полнейшей загадкой.

Я люблю их, а они – меня.

В Полонное мы поехали через Москву, где мои дети хотели поглядеть на храм Василия Блаженного, знакомый им по рекламным картинкам, а я намеревался повести их в ресторан «Пушкин», где подают деревянное варенье, совершенно никому неизвестное в окружающем мире. «Варенье? Деревянное?» Когда, уже на подлёте, я увлечённо рассказывал им об этом диковинном продукте, они, не сговариваясь, пришли к заключению, что их папу укачало.

Любовь, царящая в наших отношениях, не препятствует моим детям придерживаться в жизни своих позиций, никак не совпадающих с моими. Это, конечно, досадно и вызывает во мне глубинное раздражение – но я, как говорится, помалкиваю в платочек, чтоб не доводить дело до скандала: любовь не общий знаменатель и не золотой самородок с кулак размером, вызывающий в публике одинаково восторженные чувства.

Мои дети – уроженцы Израиля, сабры, что значит в переводе на русский язык «плоды кактуса»: снаружи колючие, а внутри сладкие. Это очень мило звучит и с оттенком экзотики: палящее солнце, доводящее до обморока даже верблюда, и торчащие над песком зелёные уши кактусов… К основополагающей черте израильского национального характера большинство сабр относят дерзость – понятие, во много совпадающее со смежным – «наглость», и в иврите представленное объединительным словом хуцпа. Эта хуцпа, вместе с другими расхожими словами на языке идиш, перекочевала в английский - хуцпэ, где она утвердилась в одном-единственном значении, без каких-либо ответвлений: наглость. Мои сабры – ни 34-летний ко времени той поездки первенец Перец, ни младший Йонатан – не щеголяли ни наглостью, ни особой дерзостью; но они, мне кажется, немного отличались от крикливого большинства моего народа. Ну что ж, быть в меньшинстве – признак похвального вольнодумства, не говоря уже о том, что вольнодумец, по определению, иногда использует свой мыслительный аппарат по назначению: думает.

Это они – и крикливые, и молчаливые – составляют единое поколение и тянут по песку, да в гору свою эпоху. Два-три десятка лет отделяют одно поколение от другого, наше от нынешнего. Может, в этом временном промежутке и скрыта, упакована разница в восприятии окружающего мира, изменившегося «за истекший период». Мы, выходит дело, проглядели наступившие изменения, пропустили, не больше и не меньше, смену цивилизаций – шестерёночной на компьютерную. Ещё при жизни мы превратились в артефакты прошлого дремучего века.

А ведь и мы, если вглядеться получше, тянули свою эпоху по бездорожью, и советский режим не сам по себе приказал долго жить – моё поколение трясло его и гнуло по мере сил, пока он не свалился наземь, как спесивый Голиаф. Это сейчас я готов часами сидеть за столиком кафе, на террасе, с радостью вглядываясь в мимо-текущий «поток жизни» - а поколение назад я сам был активной частицей этого потока.

Деревянное варенье не оказало должного впечатления на моих детей. Это специфическое лакомство они взяли на зуб с опасливым любопытством, как будто его только что доставили в ресторан «Пушкин» прямиком из египетской пирамиды, куда оно было заложено в своё время как любимый десерт фараона Тутанхамона, без которого загробное проживание показалось бы ему недостаточно обустроенным.

Зато десятиглавый Василий Блаженный моими сладко-колючими отпрысками был восторженно принят. Правду сказать, он и мне в тот раз понравился без всяких «но»; роскошная штуковина, плод буйной фантазии древнего авангардиста. И даже неприятная, по приказу заказчика, история с ослеплением зодчего – чтоб гарантированно не дерзнул возвести для кого-нибудь второй экземпляр такой лепоты – на фоне разноцветного, как павлиний хвост, чуда не казалась такой кошмарной. Искусство, говорят, требует специально подобранных жертв – вот царь Иван Васильевич Грозный и принёс в жертву глаза художника, и, наряду с другими своими подвигами, протиснулся в историю и этим… Стоя на Красной площади, у ступеней Лобного места, я раздумывал, как хорошо быть интуристом в Москве, любоваться Блаженным и покупать матрёшки для подарков друзьям в моём израильском отечестве.

На третий день мы добрались до Полонного, сидящего на речке Гоморе, меж Житомиром и Проскуровым. Эта речка течёт в самом сердце бывшей еврейской страны Идишландия, учреждённой русской императрицей Екатериной Великой и более известной просвещённому миру под названием «Черта оседлости». Гомора шире Иордана раза в четыре, она скользит себе в зелёных берегах, поросших ивняком; там и рыбка водится, и птица гнездится. Вдали, на полпути к горизонту, чернеет лента леса, опоясывающая простор. Волынь, красивейшие места, богатые безлюдьем! Речка течёт под бугром, вверху лежит старинная улица, пупырчато вымощенная чёрным булыжником. Здесь когда-то теплел окошками нищий домишко моего деда Давида, разрушенный то ли временем, то ли лихими людьми. От жилья не осталось и следа, а улица названа именем Переца Маркиша. Сколько я ни пытался, а не мог представить себе Полонное, сплошь населённое евреями – и вдоль реки, и посредине местечка, и вокруг древнего кладбища, под камни которого, головой к Иерусалиму, легли поколения. Могучая красота окрестностей не согласовывалась с суетливым присутствием человеческих существ – местечковые ли картузы они напялили на головы, или овчинные шапки. Лишь всецело дикие наши сородичи оказались бы здесь, в зелёной раме ландшафта, несомненно, к месту: птицы, волки, лисы и ежи.

Музей П. Маркиша в Полонном. Фото: all-ukraine.com.ua/

Я бывал здесь и раньше, ступал по камням улицы моего отца, и всякий раз меня обволакивало торжественно-тёплое ощущение родственной причастности к тем, кто жил здесь и ушёл, не оставив могил. Цепочка родовой преемственности скользила чрез меня, золотая цепочка, ныряющая в колодец времени, устье которого смотрит в вечное небо над Москвой, над Полонным или над Ор-Иегудой… Очутившись в Полонном, я благодарно ощутил прилив знакомого чувства, словно бы неведомая сила переместила меня из нашего суетного мира в сопредельный – чистый и высокий. С восторженным изумлением смотрел я на то, что и мои дети переживают нечто подобное – они, озираясь по сторонам, вдруг притихли, будто вслушивались в далёкие зовы и шёпоты родовой крови, не остывшей и не засохшей здесь, в великолепье украинского захолустья. Будто это не они, третьего дня, с заката до рассвета слонялись по московским ночным клубам, и это пришлось им по вкусу - а меня, чуть ни сбесившегося от тревоги в гостиничном номере, они уверяли в том, что я просто отстал от жизни и поэтому не понимаю запросов нынешней молодёжи. И, доведённый до крайности, я принял решил, что никогда больше не поеду с ними за границу.

По возвращении домой от той сладкой полончанской ауры остались в душе медовые крупицы. Остался заботливый вопрос моего сына, заданный там, где, по слухам, стоял дом деда Давида и где родился мой отец: «Папа, ты волнуешься?» А я ответил: «Это не волненье. Это тревога»…

Спустя несколько дней, скрепя сердце, я отменил своё решение не ездить вместе с детьми за границу. В конце концов, сам принял - сам и отменил. Что тут такого!

В конце концов, сколько людей, столько и правд, - но и все они скопом, собранные вместе, не составят никому неведомую истину. Новое поколение несёт в себе если и не новую правду, то – другую, отличную от нашей.

Но ведь и нам остаётся немало: сидеть за столиком кафе, на берегу потока жизни и лелеять крупицы мёда в душе.
Количество обращений к статье - 453
Вернуться на главную    Распечатать
Комментарии (4)
Д. Якиревич | 30.09.2016 18:17
Какая прекрасная проза! Её буквально пьёшь, как сочный напиток. Ею дышишь, как в ароматном саду. Браво, Давид!
Гость S. | 28.09.2016 20:00
Да, верно, не в моде ныне в России, и в других частях света,испытывать повышенный интерес к творчеству признанных в прошлые века корифеев литературы.Таковы особенности психологии нового поколения, связанные с особенностями прогрессивного развития общества.Основное время для многих-это деньги. На все прочее, культуру в том числе,- по остаточному признаку.Истинно, традиционно узкая, интеллигентская прослойка становится все тоньше,к которой по-прежнему пренебрежительно относится совковая власть.
Гость | 24.09.2016 15:02
"современная русская литература представляет собою удручающий пейзаж..." - пишет автор, НЕ ЗНАЮЩИЙ совеременную русскую литературу. Походя бросил фразу, за которой виден человек не читающий. Читал бы - ну не Донцову бы вставил в свой текст.
Александр Бураковский | 24.09.2016 03:01
Хорошо!

Добавьте Ваш комментарий *:

Ваше имя: 
Текст Вашего комментария:
Введите код проверки
от спама
 
Загрузить другую картинку

* - Комментарий будет виден после проверки модератором.



© 2005-2017, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com