Logo
20-30 нояб..2017


 
Free counters!


Сегодня в мире
06 Дек 17
06 Дек 17
06 Дек 17
06 Дек 17
06 Дек 17
06 Дек 17
06 Дек 17
06 Дек 17
06 Дек 17









RedTram – новостная поисковая система

Корни и крона
Блюма
Валерий Кац, Иерусалим

Мою маму ещё помнят в Биробиджане. Я в этом убеждался не раз, а совсем недавно уже в Иерусалиме познакомился с бывшим её воспитанником. Он приехал в гости к нашим общим друзьям, где мы и встретились. Это был большой жизнерадостный человек с располагающей улыбкой. Меня он почти до слёз растрогал забавными рассказами о моей маме. Звали воспитанника Боря. Я его вспомнил, а также его родителей и старшего брата.

Всю свою жизнь, а это с начала тридцатых и до конца семидесятых, моя мама работала воспитательницей в детском саду и очень многие в городе её знали. Звали её Блюма. Так называли её наши многочисленные родственники, даже те, кто был значительно младше. И к нам с сестрой всегда обращались просто – как дела у Блюмы. А тогда, при встрече с Борей, я вспомнил, как познакомился с его братом в вагоне поезда Биробиджан – Хабаровск. Было это ещё в студенчестве. Мы возвращались после каникул в свои институты. В купе набилось много людей, было шумно и весело. Шустрый, чернявый юноша обратился к присутствующим с просьбой вспомнить какие-нибудь детские поговорки, считалки и что-то подобное. Его шеф, преподаватель пединститута делал на этом науку. Ну, а я бывший воспитанник маминого детского сада ещё с раннего детства, да и после, всегда был в поле интересов её работы, посчитал, что мне это запросто, обратился к нему без вступлений и извинений: «Скажи «чайник». Он слегка опешил. Мы ещё не были знакомы, но он сказал: «Чайник». Я ему: «... твой отец начальник». Он улыбнулся и уже хотел записать, но я спросил: «Ты за луну или за солнце?» Он выбрал: «За солнце». Я ему: «... за проклятого японца». Его друг сказал тут же: «А я за луну». Ну, понятно: «За советскую страну». Мы познакомились. Звали его Лёва, он был старшим братом Бори, а когда-то тоже воспитанником моей мамы. В тот день я сильно пополнил копилку того институтского преподавателя разными детсадовскими выражениями, в том числе и неприличными.

Моя мама – это подарок судьбы, неоценённый мною вовремя. Ни в молодости, ни, тем более, в детстве, я об этом не задумывался. А жаль.

Мама у нас была энергичная, инициативная, очень заботливая, при этом романтичная и сентиментальная. Сероглазая, чуть ниже среднего роста, с длинными светлыми пшеничного цвета волосами. Она свободно говорила на русском, хоть и начала говорить на нём лет в шестнадцать, слегка грассируя.

Чтобы этот непростой рассказ о маме был более понятным, я должен отвлечься и совсем немного, что называется, несколькими штрихами сначала рассказать о папе. Родом он из белорусского местечка. Как и братья, в детстве, лет с десяти, начал работать в сапожной мастерской своего отца.

Через много лет двоюродный дядя рассказывал, что мой дед в своём ремесле был просто виртуозом. Дяде было лет девять, когда он впервые попал в мастерскую деда и, затаив дыхание, наблюдал, как рождаются сапоги. Его восхитило, что дед одним ударом забивал гвоздики, которые удерживал губами, и они чётко занимали своё место в подошве новой обуви, как солдатики в строю.

- Ловко ты, Берл, гвоздики забиваешь, - сказал восхищённый дядя.

Это выражение вошло в семейные анналы и ещё долго, если кому-то удавалось что-то хорошо сделать, в чём-то преуспеть или удачно пошутить, ему непременно замечали: - Ловко ты Берл, гвоздики забиваешь.

Когда я был уже студентом, папа рассказывал мне как бы с оговоркой, что прежде, чем начать работать закройщиком обуви на фабрике в Харькове, он несколько месяцев выполнял эту работу как частник. Быть частником во времена НЭПа, как я понял, означало – испортить себе биографию в глазах тех, кто был тогда и потом у власти, причем испортить со всеми вытекающими последствиями. А потому и с оговоркой, даже через сорок лет.

В составе группы двадцатипятитысячников, в середине двадцатых, папу направили на работу в деревню. Двадцать пять тысяч передовых рабочих заводов и фабрик страна послала в деревню для организации колхозов. Что потом из этой затеи партии стало с людьми, сельским хозяйством и колхозами – известно. Но в моём сознании сохранилось, что папа организовал на днепропетровщине коммуну, потом из неё – колхоз, и стал его председателем. В начале тридцатых он поступил на рабфак, потом окончил сельскохозяйственное отделение высшей партшколы в Ленинграде. Тогда это называлось Коммунистический университет – кажется, имени Артёма.

Очень сокрушался, когда речь заходила о деревне, раскулачивании и коллективизации. Мне, уже взрослому говорил: - так хозяйствовать нельзя, страна хорошая, система не годится.

В тридцать седьмом папу направили на работу в Хабаровск. Понимал, что надолго. Поехал в Ромны Сумской области, попрощаться с другом детства, который был ему и дядей, а всего на два года старше.

Мама – студентка педучилища в Житомире

В первый же день дядя послал племянника в детский сад забрать папину двоюродную сестру, четырёхлетнюю Перусю, попутно выяснить у воспитательницы, как ребёнок себя вёл. Так папа познакомился с моей будущей мамой, а через две недели, там же, в Ромнах, они поженились. Свадьба была нешумной – семья дяди да молодожёны.

Когда родители отработали на Дальнем Востоке четыре года, где я и родился, мы вернулись в Ленинград.

По инициативе дяди Юры – брата отца, мама с папой должны были уже приступить к работе, но началась война. Через много лет вспоминали: сначала боялись, что конфликт может продлиться недели две, а то и три. Массированные бомбёжки города были по несколько раз в день. В конце июля стало ясно – не уезжать нельзя.

Папа снова был направлен на работу в Хабаровск. Двое суток простоял в очереди в центральные кассы на Невском, это в здании бывшей Думы, не помнил, как добрался домой со словами:
- Тысячи людей… такие мучения… поедем на вокзал, отдадим всё, что есть – достать билеты – никаких надежд.

Из вещей взяли самое необходимое. В поезде билетов никто не спрашивал. Составы наполнялись и уходили, многие попали под бомбёжку, но нам повезло – наш не бомбили. Когда через много лет я впервые услышал этот рассказ, подумал: а люди из очереди возле Думы… они-то как?

Когда вошли в вагон, как рассказывала потом мама, я стал вдруг ужасно кричать – просто заходился в крике, не могли понять причину, а людей в купе набилось много, кто-то громко спросил: «Где его рука?». А руку прищемило дверью.

Родители вспоминали, что ехали долго, но сколько – я почему-то никогда не уточнял. Выйти можно было на любой станции, однако не далее Иркутска – ждали открытия японского фронта. Папа выбрал Новосибирск – до войны он был там в командировке на ВДНХ - единственное, что его связывало с этим городом. Через много лет рассказывал:
- В отличие от других остановок наконец-то мы увидели порядок - всех регистрировали, кормили, распределяли по населённым пунктам.

Папа отвёз нас в Искитим (это в шестидесяти километрах от областного центра) и в тот же день уехал в Хабаровск по своему назначению.

- Когда и где встретимся, не представляли, - вспоминал он потом.

Мы с мамой в эвакуации, г. Искитим, 1942

Кажется, я и сегодня без труда смог бы найти свой детский сад и наш длинный, одноэтажный, деревянный барак на улице Белякова в этом маленьком сибирском городке, где мы с мамой жили до конца войны. Я запомнил имя нашей молодой хозяйки – тётя Нюся Полякова. Эта добрая, улыбчивая девушка, а было ей лет двадцать – рассказывала потом мама, работала на военном заводе в Бердске и очень редко приезжала домой, даже в выходные. Её подарок - литой дюралевый пистолет, который она привезла мне с работы, я хранил ещё много лет. Три года мы снимали у неё угол.

Это была большая комната, так мне запомнилось. Много позже мама с улыбкой заметила – это ты был маленький. Все наши вещи - сбитая из досок кушетка, матрас и подушка, набитые соломой, суконное одеяло. Поверх одеяла, когда ложились спать, дополнительно укладывали ещё свою одежду. Утром мы её надевали и шли в наш детский сад. У тёти Нюси была такая же кушетка, маленький столик возле окна, в углу печка, которую топили щепочками и корой деревьев.

С моим детсадовским другом Женей Лебедевым и нашими мамами мы ходили на лесосплав. Там мамы отодвигали доску в заборе, и мы, два малыша, собирали между брёвен щепки и кору, потом тащили к лазу, где нас ждали мамы.

Конечно, детская память эмоциональна и избирательна, а потому помню всё как бы пунктиром. Перед сном, в течение нескольких лет, я ежедневно по требованию мамы подробно, со всеми мелкими деталями рассказывал ей, как прошёл день, а через много лет узнал, что это известный английский способ воспитания и тренировки памяти. Даром это не прошло. Много лет спустя мой институтский друг Арон говорил: твоя способность хранить в голове всякий мусор граничит с нормой.

В память врезались яркие картинки детства, которые невозможно забыть. Помню, как громко, и это было совсем нередко, выли женщины, когда получали похоронку. Соседи приходили в эту комнату в нашем бараке, просто сидели, тихо разговаривали, а мы с Женей и нашими детсадовскими подружками и соседками по бараку Люсей Варгановой и Валей Можаевой молча стояли у дверей.

Кажется, в сорок третьем в Искитим вдруг привезли узбеков, говорили что на работу на цементном заводе. Про завод я узнал уже потом. Узбеки были в разноцветных халатах и тюбетейках. Их было много, но они не выглядели ни шумными, ни бойкими. Мама сказала, что это трудовой фронт. Мне запомнился старый худой узбек в четырёхугольной тюбетейке, и то ли у него был выбит глаз, то ли на лице была тёмно-кровавая рана, он виделся несчастным, сидел по-турецки абсолютно неподвижно совсем недалеко от нашего детского сада, видимо, просил милостыню. Взрослые иногда давали ему какую-то еду, а мы, несколько воспитанников детского сада, стояли и смотрели, пока не пришла моя мама и спешно не забрала нас. Чем закончили эти узбеки в своих халатах, когда началась зима со своими сорокаградусными морозами, можно только представить. А ещё запомнились два русских мальчика, говорили – им лет по тринадцать, они привезли в наш детский сад картошку россыпью на телеге с невысокими бортами. Сами разгружали. А потом там же на подводе ели хлеб, который им принесла детсадовская техничка тётя Маруся. Никогда после о трудовом фронте я нигде ничего не читал и не слышал.

Когда я был уже взрослым, и мы с мамой вспоминали, как жили в войну, я поинтересовался: а что это за имя было у заведующей детским садом – Милиция Алексеевна? Да, мама её хорошо помнила - немецкое имя Мелиса, а не Милиция, как её все называли, и как я запомнил, и фамилия у неё была Ваккер.

Мама (сидит вторая справа, а слева от неё заведующая – та самая «Милиция» - Мелиса Алексеевна) с сотрудницами. Детский сад в Искитиме в эвакуации, 1944

- Не думайте, Берта Исааковна (так на работе звали мою маму), - что будет хуже, если придут немцы, - сказала однажды заведующая. Я был поражён, что такое можно было сказать, а много позже даже поделился с кем-то из своих умных друзей, и услышал: а так в России думали очень многие, только вот немцы повели себя как звери…

А тогда уже было известно, из сводки Совинформбюро, как прямо возле дома в Украине расстреливали маминых родителей моего - дедушку Исаака и бабушку Риву, её сестёр Дору и Хайку, и жену маминого брата Яши, красавицу Беллу с двумя детьми.

После войны мужу одной из сестер, когда он вернулся с фронта, соседи рассказали, что Белле за несколько дней до этого досталось место на какой-то подводе, и она уехала, однако вернулась с детьми пешком из соседнего села со словами: если родители погибнут, я себе этого не прощу. Перед расстрелом кричала: - Вот придет Сталин … Мама во время той сводки упала в обморок. Мне было три с половиной года и я, наверное, очень испугался, маме потом рассказывали, что бежал по улице и плакал. Как она потом пришла в себя, где нашла меня, мама лишь однажды обмолвилась, через много лет. Я ничего не уточнял, помню – подкатили слёзы, и я просто обнял её.

И ещё. Сына другой воспитательницы нашего детского сада, Зои Алексеевны, звали Валя Медведев. Я с ним дружил и помню его до сих пор. Иногда в детский сад приходил его папа. Помню, как он высоко поднимал меня и кружил, и как я боялся. Иногда он приходил с фотоаппаратом. Несколько тех фотографий хранятся в семейном альбоме моей сестры Полины, которая родилась уже после войны.

А папа Вали был симпатичным и добрым, только в армию его не призывали, потому что он был немцем, рассказывала потом мама. Она даже помнила его фамилию - Гамбург. О концлагерях, печах и всех ужасах мы узнали после войны.

За железнодорожным полотном нашего городка, или, как говорили, за линией, перед болотом, работникам выделяли крохотные наделы земли для огородов. На участках стояли таблички с фамилиями. Мы с мамой посадили картошку. Кто-то сказал, что нужно проверять, чтобы не выкопали. Нашу выкопали на другой день. Когда мы возвращались домой, я чувствовал, какое это было несчастье для мамы, я не знал тогда, что ей сказать, и просто к ней прижимался. А она тоже что-то такое чувствовала и успокаивала меня, что это не главное, а главное, говорила она серьёзно, что меня примут в лётное училище, так как мне уже исполнилось пять лет. Для меня же главным было, чтобы ей не было так плохо.

К огороду мы больше не возвращались.

Продукты тогда давали по карточкам. Однажды нам досталась бутылочка постного масла (почему оно называлось постным, я никогда не выяснял). Мама поджарила мне одну картофелину. Запах и божественный вкус помню до сих пор. Ничего более вкусного, мне кажется, я в жизни не ел. Но это было лишь однажды. Потом я просил ещё, но мама объясняла, что просто на сковороде без масла жарить невозможно. А я не мог этого понять.

Картошка была почти единственной едой, лакомством, а для моих ровесников и кто постарше, на всю жизнь осталась королевой при любом застолье.

Свою хлебную карточку на двести пятьдесят граммов, мама ежемесячно, в течение трёх лет отдавала хозяевам по фамилии Гречневы, у которых была корова, и нам два раза в неделю давали пол литра молока. Мама была убеждена, что мне это необходимо, и хлеба не ела три года.

Больше семидесяти лет прошло с тех пор, три поколения успело подрасти, а я так и не могу спокойно видеть, как выбрасывают остатки еды, и особенно хлеб.

Уже в конце войны, каждый вечер, я по маминой просьбе декламировал на память сводки Совинформбюро, которые мы слушали утром. Что-то и сейчас помню.

В памяти ярким пятном сохранился эпизод военных лет, когда в сорок третьем году вся наша старшая детсадовская группа под руководством моей мамы ездила в Новосибирск выступать в военном госпитале. Мы ехали в местном поезде, наверное, часа два и там же репетировали своё выступление. В городе нас привели в большой зал.

Видимо, это был какой-то клуб, потому что там справа от входа помещалась сцена.

Зал был заставлен рядами коек, на которых лежали раненые. Что сразу бросилось в глаза - все раненые были в белом белье. Очень многие перевязанные и с костылями. Простыни и наволочки на койках тоже оказались непривычным для нас зрелищем. Мы шли по проходу парами в центре зала. На каждом из нас был вывязан ярко-красный или ярко-синий бант. Где моя мама в то тяжёлое время смогла раздобыть настоящие шёлковые ленты – трудно представить.

Сначала пел наш хор, потом почти каждый выступил отдельно. Я читал стишок, который запомнил на всю жизнь и который через много лет читала моя дочь, а через очень много лет – мой внук:

Мне подарили курочку, я зёрнышек ей дал,
И за ногу верёвочкой к забору привязал,
Утром долго плакал я и плачу до сих пор:
Курочка с верёвочкой унесла забор.

Все мне хлопали. Мама была счастлива. Кто-то из раненых сказал: «Какая кудрявая девочка!». Но мои друзья дружно за меня вступились: «Это не девочка, это мальчик!»

Летом сорок пятого жители нашего городка ходили встречать составы с фронтовиками, что было праздником для всех. И мы с мамой ходили тоже. А поезда состояли не из пассажирских вагонов, а товарных теплушек, обклеенных вкривь и вкось разными плакатами. Люди приносили солдатам много полевых цветов. Солдаты запомнились весёлыми и энергичными в гимнастёрках нараспашку, с массой орденов и медалей. А шли те составы на японский фронт.

В детский сад тоже стали приходить орденоносцы – вернулись с фронта отцы некоторых наших ребят. У многих моих друзей появились губные гармошки. Чей-то папа и мне подарил гармошку – наверное, мама попросила.

А мой папа всё не приезжал. И вот однажды меня разбудили ночью. Я его увидел и узнал сразу, крикнул: «Папа!» Мы не виделись четыре с лишним года. Через много лет мама рассказывала мне, что он тогда, отвернувшись, заплакал.

В конце войны работникам (кажется, всем) выдавали подарки из трофеев. Маме подарили очень красивое платье. Она его не носила – ждала папу. Когда достала, я тут же сказал: «Немецкое». Папа молча его порвал. Мама не произнесла ни слова.

Тогда я ещё не знал, что родителей папы, а также мою прабабушку, сестёр папы с дочерьми двух и четырёх лет, приехавших в отпуск из Ленинграда, брата моего деда с женой и их сыном пятнадцати лет, сестру деда с девятилетним внуком (кстати, сыном известного идишского поэта Мойше Тейфа) угнали в гетто в белорусском Рогачёве, а через несколько месяцев всех там же расстреляли. Гнали не немцы, а полицаи, и все друг друга хорошо знали, учились в одной школе, жили по соседству.

Наверное, они очень боялись, мои тёти Рива и Хана, и мои сестрички Леночка и Лара, может быть, держались друг за друга, обнимались, конечно, плакали. Мыслимо ли представить, что чувствовали бабушки – Песя, которую называли ангелом, и её мама Итке-Рейзл, когда люди, что стояли совсем близко, напротив них, подняли винтовки и стали стрелять в их внуков и дочерей? А дедушки… мой дед Берл, который считался праведником, его брат Гилел со своей женой Рохл?.. Что они могли сделать?

Некоторые подробности сразу после войны брату моего папы, дяде Юре, рассказывал его одноклассник и тёзка. Потом выяснилось, сам был полицаем.

Через много лет немцы повинились перед миром. Их потомки сделали многое из того, что могли, построили музеи памяти жертв, открыли синагоги, платят репарации. Я слышал убедительные доводы, почему надо простить тех из них, кто живёт сегодня. Но каждый раз представляю себя ТАМ...

Вот ещё рассказ мамы. На военный завод, где работала тётя Нюся, в конце войны приехала американская делегация, и в витринах заводского магазина разложили сыры, колбасы и что-то ещё очень хорошее. Даже нормальные были цены, и ничего не упоминалось про карточки. Но рабочих заранее предупредили строго-настрого, чтобы никто не вздумал пытаться что-то там купить. И никто не возмутился.

В памяти сохранились пронзительные, радостные женские крики «Мой приехал»! Это возвращались фронтовики. Туда шли в гости. Никаких столов и угощений не было. Просто сидели и разговаривали. Спрашивали, не встречал ли на фронте «моего». Было два или три случая, когда возвращались те, на кого получили похоронки. К ним шли просто валом. Потерявшие своих надеялись – вдруг будет так же.

День Победы запомнился в деталях. Утром девятого мая наш сосед Лёнька Козырев, он уже учился в третьем классе, прикрепил к палке свой пионерский галстук и водрузил над нашим бараком. На улицу высыпали все. Громко кричали: победа, пели. Мы с мамой шли на площадь, и я хорошо это помню – люди бросались друг другу в объятия, целовались, повторяли: победа, победа.

И плакали тоже. А один парень громко причитал: а брата-брата моего убили. На площади, установили большие репродукторы, громко играла музыка. Многие танцевали, в основном, это были женщины, и они танцевали друг с другом. Детям с грузовой машины давали подарки в бежевых пакетах – конфеты-подушечки, темные глазированные пряники и пастилу. А вечером в клубе лесосплава показывали фильм «В шесть часов вечера после войны», бесплатно.

В последний год эвакуации мы жили уже не у тёти Нюси, там появился какой-то военный, но когда приехал мой папа, Нюся пришла к нам, и все были очень рады встрече. Помню, что папа привёз две большие жестяные банки мёда, и многим нашим гостям мама выделяла маленькую баночку или стаканчик этого божественного, по тем временам, деликатеса.

А поселились мы в последний год, в одной комнате с эвакуированными из Москвы евреями. Был там мальчик Саша – ходил к маме в группу, и ещё была бабушка Крейня Лейбовна, она же Татьяна Львовна, а также её дочь и две внучки Иля и Сима. А другая дочь бабушки, мама Саши, иногда приезжала из Новосибирска, с сестрой Саши. И все мы дружно жили в одной комнате. Хорошие они были люди. После войны мама переписывалась с ними. Через несколько лет переписка заглохла. Когда мы с моей Любой переехали в Москву, я их искал, помнил фамилии. В справочной будке сказали – уехали неизвестно куда. Так и осталось сожаление на всю жизнь, что мы не нашли их.

Когда вспоминаю Искитим, для меня это прежде всего красивейший сосновый бор, незабудки, ромашки, река Бердь с лодочной станцией и хорошие люди. На девяностолетие мамы я приехал в Москву. Мы много вспоминали. Она призналась, что ещё долгие годы ей хотелось съездить в Искитим.

А как она радовалась, когда я пошёл в первый класс. Наша семья жила уже в маленьком городке Облучье Еврейской области. Для мамы это была какая-то веха - вернулся папа, первый послевоенный год, мы снова на Дальнем Востоке, и я пошёл в школу.

(Продолжение следует)
Количество обращений к статье - 2733
Вернуться на главную    Распечатать
Комментарии (8)
Марина Коробейник, Иерусалим | 22.11.2016 18:20
Большое спасибо ! С удовольствием прочла о Вашей маме Блюме. Пусть еще долгие годы у Вас сохранится память о ней. Мы тоже все бежали из гетто. Маму похоронила,когда мне было 30.
Лев Соколовский | 21.11.2016 20:49
Прочитал. Это по настоящему. Молодец. Хороший язык. В одном месте прослезился. Жду продолжения!!!
Лина, Лев Скоморовские | 19.11.2016 01:24
Замечательно. Тепло, задушевно и очень трогательно.
Спасибо. Ждем продолжения.
Борис Цветов | 16.11.2016 21:09
Валерий, приветствую. Вчера позвонил Толя и дал мне ссылку на Ваш рассказ. Я почитал вечером, сегодня утром и сейчас выборочно. Приятно читается, простые и чистые фразы. Чувствуется тепло и любовь к родителям к прошлому к окружающим людям и к далекому месту с его сибирскими пейзажами. лесами, куда, конечно, манит. В детство и молодость всегда манит. Странное дело, с каким теплом вспоминается та , мягко сказать, трудная и голодная жизнь. Какой вкус приобретает картошка в "постном масле" и каким является лакомством, когда речь идет просто о физическом выживании, и когда растет мальчишка, и родители тайно отрывают еду от себя, хотя им она нужна чтобы были силы тянуть и оберегать своего ребенка. Почему так нравятся такие воспоминания. Потому что в них всегда присутствует любовь и людская взаимопомощь. Есть все необходимое, живые родители, теплые руки матери, готовые замкнуться кольцом обнимая и оберегая. Есть крыша над головой с лежанкой чтобы спать, стул, что бы сидеть за столом. Есть не хитрая одежда для тепла, в которой можно бегать по сугробам с такими же мальчишками с сопливыми носами, с их верной дружбой. Вот ведь, как мало надо, и какую все имеет реальную и высокую цену, какие там бриллианты. Наверное, потому что, как сказал Окуджава, это "надежды маленький оркестрик под управлением любви". Марине тоже очень понравился рассказ и фото Вашей мамы. Ждем продолжения.
Дмитрий Флигельман | 15.11.2016 19:20
Когда читаешь такие рассказы о совершенно не знакомых тебе людях, безусловно переживаешь, но как-то отстраненно. А это рассказ о тете Блюме, с которой я познакомился в 15 лет. Боже сколько же в ней было доброты и бесконечного юмора. Как заразительно она хохотала над моими дурацкими подростковыми анекдотами. Как всерьез дядя Гриша пытался научить меня понимать идиш.Не дело, конечно младшему оценивать старших, но я думаю они наверняка бы гордились сыном, который так трогательно и с такой нежностью описал не самые легкие годы жизни своих родителей. Рассказ замечательный. Растрогал до слез.Спасибо.
Ефим, Нацерет-Илит | 15.11.2016 09:49
Насколько мне известно, о творчестве бывшего биробиджанца, д-ра Каца тепло отзывались Дина Рубина, Игорь Губерман и мн. другие. Почепму же Валерий Кац - редкий гость в "МЗ"? И где прочесть другие его рассказы и воспоминания?
Рома Гершман | 13.11.2016 13:34
здорово и задушевно!
Лина, Иерусалим | 12.11.2016 13:57
Как просто, точно и тепло рассказано о минувшем времени и о дорогих сердцу людях.

Добавьте Ваш комментарий *:

Ваше имя: 
Текст Вашего комментария:
Введите код проверки
от спама
 
Загрузить другую картинку

* - Комментарий будет виден после проверки модератором.



© 2005-2017, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com