Logo
20-30 нояб..2017


 
Free counters!


Сегодня в мире
06 Дек 17
06 Дек 17
06 Дек 17
06 Дек 17
06 Дек 17
06 Дек 17
06 Дек 17
06 Дек 17
06 Дек 17









RedTram – новостная поисковая система

Корни и крона
Блюма, ч.2
Валерий Кац, Иерусалим

(Продолжение. Начало в «МЗ», № 535)




Папа - студент университета им. Артёма,
 Ленинград, 1933 г.
Вскоре страна и партия снова ретиво взялись за евреев. Посадки шли полным ходом. Друзья папы в своё время потому и отправили его из Хабаровска в небольшой районный центр.

Ничего этого я тогда не знал. Но когда стал пионером, мама однажды мне сказала: худший пример для детей - Павлик Морозов. Конечно, это было очень смелое высказывание, известно немало случаев, когда дети «сдавали» родителей. И по свидетельству папы, я среди самых сдержанных на язык не числился. Но маму тогда понял отлично.

Жили очень тяжело. Денег на еду, а тем более на одежду катастрофически не хватало. Инициатива купить корову принадлежала, конечно, не маме. Папа наш в прошлом всё-таки сельский житель, а точнее – местечковый, и с его понятиями о домашнем хозяйстве это сочеталось. А мама, наверное, легче представляла меня курсантом лётного училища сразу после детского сада, чем себя – дояркой. Но у соседей были коровы, и добровольных наставников по дойке и уходу оказалось предостаточно.


В первые дни во время дойки я, первоклашка, стоял рядом с мамой и тихо страдал, потому что корова, её звали Марта, не раз опрокидывала уже почти полное ведро. Переживания мамы я просто не могу передать. Выжить без хозяйства, видимо, было нельзя. Зато потом мама научилась делать вкуснейший твёрдый сыр (почему-то никто из соседей до этого не додумался), творог, сметану и масло.

Позади нашего дома на склоне сопки был огород. Весной родители вынимали вторые рамы из окон, накрывали ими парник - деревянный сруб из четырёх или пяти венцов, оставшийся от старых хозяев, заполненный чернозёмом и навозом. Мы с мамой активно готовили семена и рассаду. Таких вкусных помидоров, как наши, не было ни у кого. Семенами мы делились щедро. Огород у нас был такой красивый, что притягивал многих наших родственников со стороны мамы, о которых я расскажу чуть позже. Они с удовольствием с нами там работали. И даже моя маленькая сестра Полина в четыре-пять лет разносила всем работающим воду в алюминиевых кружках.

После работы накрывали стол со всеми щедротами нашего огорода. А к чаю непременно мамин тёртый пирог с черной смородиной с того же огорода. Выращивали мы не только картошку, но и все овощи, а также мак, табак, хрен, подсолнухи, редьку и кукурузу.

В детстве я приобрёл столько хозяйственных знаний, что мог бы стать фермером. Потому, наверное, всю жизнь терзаюсь вопросами: куда делись те замечательные наши продукты и, конечно, навыки, а главное – традиции. Когда сегодня по телевизору мы смотрим программу «Телекафе», российские шеф-повара с гордостью подчёркивают, что картошка очень хорошая из Франции, помидоры азербайджанские, морковка и свёкла – израильские и всё остальное тоже откуда-то. Мои родители бы этого не поняли.

В комсомол меня принимали за две недели до смерти вождя народов. На заседании школьного комитета спрашивали: что является основой комсомола, какими он награждён орденами и сколько раз Сталин бежал из ссылки. Интересно, как бы сам Сталин отвечал на эти вопросы. У нас же был список вопросов и – соответственно – ответов.

В школьном хоре мы пели:

Вейся, песня, серебряной птицей,
Обгоняй в небесах самолёт.
Кто поёт о советской столице,
Тот о Сталине песню поёт.


И ещё:

Сталин – наша слава боевая,
Сталин – нашей юности полёт.
С песнями, борясь и побеждая,
Наш народ за Сталиным идёт.


Сегодня, кого ни спрашиваю, не помнят таких песен. Наверное, не тех спрашиваю. А из «тех» – многих уже нет.

Мы жили во времена величия Сталина, которые, как выяснилось потом, были для страны большим несчастьем. Люди никогда не хотели жить в эпоху крутых перемен. Нас воспитывали так: есть страна, государство, вождь – и это наше всё. Умирали за родину, за Сталина – в кино уж точно. А сам человек, то есть личность – ничто.

Когда в середине 70-х началась большая эмиграция, мы с нашей соседкой по квартире, Ириной Аркадьевной (между прочим, профессором кафедры новейшей истории в московском пединституте), регулярно слушали по радио разные «голоса». И там некоторые наши вчерашние соотечественники-эмигранты, прибыв в новую для них страну, торжественно заявляли, что приехали помочь Америке. Слышать это было как-то неуютно, и хотелось представить, а кто из них, положа руку на сердце, готов хоть чем-то пожертвовать в пользу страны, которая их приняла.

- Помогите себе, – говорили им тамошние журналисты, - и это будет вашей лучшей помощью Америке.

Об этом мы беседовали с мамой. И мне кажется, именно тогда я понял, что на свете существует что-то более настоящее и важное, чем то, чему нас старательно учили так много лет.

Cтрунный квинтет университета, папа – внизу слева, 1935 г.

Моя дочь выясняла: а вы тогда понимали, что грядут перемены? Да ничего мы не понимали. Папа и его друзья, наверняка многое предчувствовали, но с нами никто об этом не говорил. Всё, что нам стало известно через годы, было сплошным кошмаром, и если даже десятая доля того была правдой - это становилось причиной для очень серьёзных раздумий.

Тётя Маня, старшая сестра мамы, внимательно на меня глядя, спросила:
- Валерик, ты вступил в комсомол?
- Конечно, мне же исполнилось четырнадцать лет.

Я не почувствовал подвоха в её вопросе, а тогда ещё не знал ни истории семьи моей мамы, ни настоящей истории страны. Мама была, мягко говоря, менее советской, чем папа, и уж тем более – чем я. А тётя Маня однажды после какого-то концерта по радио задумчиво произнесла:
- Вот что у них хорошо получается, так это песни.

Через много лет я вспомнил эти слова тёти и подумал: у них – это у кого? И, кстати, кто написал многие из тех песен?

Моя мама – из семьи купца первой гильдии. Об этом я узнал, когда оканчивал институт. Дед Исаак владел мануфактурой, имел большой двухэтажный дом и успешное дело в Погребище, недалеко от Киева. С кем-то из своих работников и старшим сыном Ароном он ездил в Румынию и куда-то ещё, привозил обозом товар и продавал его оптом. Был у него и небольшой магазин, где торговала в розницу семья его наемного работника.

Маме в годы её детства почему-то разрешалось присутствовать при торгах. Это, как вспоминала она потом, были долгие и упорные споры. Речь шла о копейке или половине, а то и четверти копейки на метр. Цена за метр не называлась до тех пор, пока не заключалась сделка. Дед слыл кристально честным, и то, что он мог назвать ненастоящую цену, никому даже в голову не приходило.

У моей мамы было восемь братьев и сестёр. Я сохранил в памяти все имена, даты, её рассказы о жизни этой большой, дружной и весёлой семьи.

Мама с тётей Маней однажды вспоминали, как во время погрома они прятались в погребе своего дома, накрывшись брезентом. Бандиты обнаружили их, когда уже звучала сирена, возвещавшая о конце погрома: «Вот они, жиды!»

- Ну. стреляй, – крикнули сверху тому, кто откинул брезент. Но дети так кричали, а дед с бабушкой просто неистово руками и собой пытались прикрыть всех, что тот, видимо, дрогнул: «Да ну их…»

Через несколько минут дед сам отдал «спасителю» наволочку со столовым серебром. Бандитов от тех, кто потом пришёл к власти, мама, по-моему, не очень отличала. Будучи уже взрослым, я для себя решил: мама любила Россию, но не власть:
- Когда пришли эти босяки с красными флагами, мы потеряли всё.

Гриша, средний брат мамы, с женой. Киев, 1935 г.

Мама рассказывала: все дети жили дома, пока не женились или не выходили замуж, места было достаточно всем. По вечерам часто устраивали спектакли. Старший брат Гриша пародировал многочисленных родственников и соседей настолько точно, что все падали от смеха, но делал это только в отсутствие отца – видимо, стеснялся. Когда же входил отец и просил: «Я тоже хочу посмотреть», Гриша делал безучастный вид. Причину своего стеснения старший брат не объяснял.

Кстати, про деда мама рассказывала , что он всегда что-то читал – книгу, журнал. Я спросил, а на каком языке? Мама удивилась: «Как это – «на каком?», На идише».

На русском говорили все, но уже позже. А тетя Маня, она на тринадцать лет старше мамы, лучше говорила на идише и писала ей письма в Биробиджан, а потом в Москву на мамэ-лошн. По молодости и недомыслию я над тётей постоянно подтрунивал. Если она спрашивала, как правильно сказать по-русски – «Ты хорошо выглядишь…» или «... выглядываешь», я, конечно, отвечал:
- Выглядываешь.
- Ага, значит – «выглядишь».

Тётя знала меня хорошо.

Все родственники, которых мы находили во время войны и после, считали себя единственными оставшимися в живых в нашей семье.

В те годы мама беспрерывно писала в Бугуруслан – информационную справочную страны, и ещё куда-то. Искала братьев Гришу, Моисея, Яшу и Давида, призванных в армию во время войны. Старший брат Арон умер перед войной.

Кажется, в 1943 приехала жена Моисея (его ещё звали - Мошка) и привезла к нам их дочь Аню. Эта моя двоюродная сестричка была старше меня года на два, жила у нас несколько месяцев, пока её мама Циля переводилась в другой госпиталь, где служила операционной сестрой и где лечился от ранений Мошка. Когда он умер, Циля увезла Аню, причём так, чтобы я не знал. Видимо, не хотела меня расстраивать.

Cлева – младший брат мамы Давид, справа – средний брат Гриша с сыном Сёмой,
стоит их друг, Киев, 1940 г.
.

Незадолго до окончания войны маме пришло письмо из местного военкомата: сообщаем адрес вашего брата. Это был младший, Давид, которого мама уже отчаялась найти. Выбираясь в одном из боев из горящего танка, он получил одновременно пять ранений и лечился в госпитале в Челябинске. Мама ему писала часто, посылала мои рисунки. К нам в Биробиджан Давид приехал через одиннадцать лет, когда я был уже десятиклассником. Привёз мой рисунок военного времени – танки, самолёты, все стреляют. Дядя оказался очень симпатичным, милейшим и добрейшим. К тому времени с отличием окончил Львовский университет. При распределении был спор между двумя заведующими кафедр – у кого он останется в аспирантуре. Вмешался ректор, и дядя поехал преподавать историю в школе города Ровно. Такая была кадровая политика в западной Украине. Года через два или три Давид в министерстве просвещения страны попросил направление в любую область России. Перед ним положили список областей, первой значилась Кировская, где он и проработал оставшиеся годы, сначала в районном Кикнуре, потом более сорока лет в областном центре.

До конца жизни мама с братом поддерживали идеальные отношения. С его сыном Володей мы и сегодня традиций не нарушаем.

Летом сорок восьмого мы получили телеграмму: «Встречайте, Флигельманы». Их было трое: тихая немногословная Гися, жена старшего маминого брата Арона, её дочь, очень привлекательная брюнетка Соня, выпускница пединститута, а через много лет директор школы и заслуженный учитель России – моя двоюродная сестра, и общительный, улыбчивый красавчик, муж Сони – Боря. Свежеиспечённый выпускник военного училища в сверкающей форме лейтенанта, но с боевыми наградами. Он был из тех кто, как говорят, в карман за словом не полезет. Они ехали в Приморье по месту назначения Бори. Это тот самый Боря Флигельман, который в поезде с фронта «приложил» бутыль с остатками самогона к голове старшины и раскроил ему череп, когда услышал: мол, известное дело – евреи воевали в Ташкенте.

Стоят (слева направо): Дима Флигельман с родителями – Соней и Борисом,
сидят: бабушка Гися с правнуком Стасиком и жена Димы Оля


Много лет они прожили в Приморье. Боря служил во внутренних войсках, Соня учительствовала. Они родили двух красивых мальчиков Аркашу и Диму. Сегодня у этих «мальчиков» уже внуки. Мы были очень близки с ними, они приезжали к нам в Биробиджан и в Москву. Запомнились искромётным юмором и обаянием.

Будучи студентом в Хабаровске, я посетил однажды моих Флигельманов в Уссурийске. Помню, в первый же день они всей семьёй повели меня на «Зеленку» - красивый парк на острове. По пути Боря знакомил всех с интересными достопримечательностями парка, когда с улыбкой вмешался старший его сын Алик: «Папа, ты меня восхищаешь подробностями».

Дома с младшим Димой в паре мы играли в шахматы против Алика, и я, любитель со стажем, был поражён тем, что этот десятиклассник - чемпион города и играет на уровне «профи».

Когда через много лет Дима посетил нас в Москве, а жили мы на Зубовской напротив академии Фрунзе, и я напомнил ему, что, будучи в своё время отличником суворовского и военного училищ, он не поступил сюда из-за какого-то незначительного изъяна в здоровье, Дима грустно посмотрел на меня: «Это папа так думает». С моей фамилией, продолжил Дима, только в песню: «В субботу нас под барабан выводит строем Флигельман, а впереди капрал идёт…"

Сейчас иногда общаемся по скайпу. Но я вот о чём – какая же молодец моя мама, ведь это она неутомимо искала и находила всех родственников, когда казалось, что это уже невозможно.


Миша Барабак, Облучье, 1955 г.
Большая семья тёти Мани, самой старшей маминой сестры, приехала к нам в самом начале сорок восьмого в теплушке эшелона переселенцев из Крыма, это уже после эвакуации в Узбекистан. Как мама их нашла, мы уже не узнаем. В идише есть выражение, составленное из русских слов «голы-босы» - это про них.

Их было восемь. Худые, большеглазые, шумные и простодушные до наивности, они в то же время были очень близки нам. Вещей у них не было никаких: ни чемодана, ни какого-нибудь баула, ни хотя бы узелка.

Мой ровесник Додик и сестра Геня, что чуть постарше нас, были одеты во что-то похожее на нижнее бельё. Все остальные – в какое-то немыслимое тряпьё. На голове высокого, сутуловатого дяди Абрама, мужа тёти Мани, подобие матерчатой шапочки. Он был в шинели и застиранной гимнастёрке, в чём и пришёл с войны. Тоже высокий и показавшийся мне очень красивым, 22-летний Изя (потом его звали Миша), в замусоленной кепке, а младший Митька – в солдатской, видимо, отцовской, шапке. Это в декабре на Дальнем Востоке, когда столбик термометра опускался сильно ниже тридцати, а то и сорока градусов. А, между прочим, надо было выйти и в уборную (не туалет) – домик в огороде на горке. И хоть туалеты в домах с канализацией изобретены, кажется, пять тысяч лет назад, нас это не касалось. Жили мы, как говорили, со всеми удобствами во дворе. Туалеты в домах, водопровод и ванную мне посчастливилось впервые увидеть лишь в Хабаровске, при поступлении в институт. Но я отвлёкся.

Выделялась в семье тёти Мани старшая дочь Поля. У неё была гордая осанка, толстая огненно-рыжая коса и самая популярная в мире специальность – медсестра. Она была одета чуть поприличнее остальных, а её четырёхлетняя дочь Людочка имела даже несколько одёжек, и все они были надеты на неё одновременно.

Самый старший их сын Зузя (видимо, Захар) до войны служил в Брестской крепости. С начала войны от него не пришло ни одного письма. По просьбе тёти Мани мама написала в центральную справочную. В ответе значилось, что старший сержант Барабак числится среди пропавших без вести.

Сегодня я представляю, каких усилий стоило моему скромному папе хоть как-то всех устроить. Они получили две комнаты в двухэтажном бараке со странным названием «Зелёная контора», возле вокзала. Начали работать и учиться. Дядя Абрам стал продавцом и заведующим в продуктовом магазине. Когда мама заполняла его анкеты, поскольку её русский был значительно лучше, и перечислила все его военные награды, я дядю сильнее зауважал. А ещё в анкете мама указывала, что отец дяди Абрама был мелким торговцем. Потом она пояснила, что он был совсем не мелким, но писать надо так.

Память выдёргивает, кажется, совсем нелепые картинки детства. Однажды, когда мне было уже девять лет, я в очереди за хлебом потерял хлебные карточки. Карточка – право на покупку, такой листок с квадратиками чисел. Каждый день отрезали один квадратик, если в какой-то день не пришёл, право пропадает. Я чувствовал себя виноватым и несчастным, боялся идти домой, сидел возле магазина, где меня и нашёл Миша, взял крепко за руку и привёл к родителям. Не помню, как вышли из той ситуации, но дома об этом никогда не вспоминали. Кстати, карточки отменили в тот же год.

Помню жёсткий разговор мамы с тётей Маней: «Почему Додик не пошёл в десятый класс?» - «Он сам не хотел», отвечала тётя. - «А ты где была?». Я никогда не видел маму такой олее чем строгой. Папа мягко уточнил: «Это ты её такой не видел».

Через много лет в кругу школьных друзей в Израиле, когда родителей уже не было, а мы ударились в воспоминания о них, мой друг Боря Шаевич, с которым в Биробиджане мы сидели за одной партой, заметил: «Мама у Валеры была строгая». Возможно, и даже наверное, но я этого не знал.

В пятьдесят шестом я заканчивал школу. События, которые произошли в тот год в стране, наверняка, были не менее значимы, чем революция – XX съезд партии. Мама сказала: «Хрущёв – самый умный, потому что он стал хозяином страны.

Этот её тезис жизнь впоследствии развенчала. Через много лет, когда генеральным секретарём стал Черненко, а пришёл он с должности заведующего общим отделом ЦК КПСС, у нас появилась возможность убедиться – чтобы стать генеральным, совсем необязательно быть самым умным. Тогда в нашей больнице на Пресне у меня лечилась дама, работавшая в Хаммеровском центре на Краснопресненской набережной. А навещала её пожилая тётя, из «несгибаемых большевиков», которая в войну была комиссаром какого-то женского полка, а сейчас сидела в отделе жалоб ЦК и среди, вероятно, таких же комиссарш, отвечала на письма страждущих. Племяннице она поведала: наверное, в стране действительно что-то не так, если нашего дурака во главе государства поставили.

Директор школы, когда шёл съезд, сказал: всё, чему вас учили, зачёркивается, всё неправильно. Нам отменили экзамен по истории, велели сдать учебник, а учиться по докладу Хрущёва на съезде.

Мы ещё больше стали ничего не понимать. Но учебник истории я не сдал, сказал что потерял, просто из чувства протеста. Мне было интересно, что будет потом. Уходя в армию, спрятал его вместе со своими дневниками в сарае, где у нас хранились дрова, уголь и какие-то ненужные вещи. Когда вернулся из армии, побежал искать тот свёрток, но в заветном месте было пусто. Я кинулся в дом.
- Мама!
Мама растерялась, стала робко объяснять:
- Когда Полина училась в пятом классе, в школе объявили – кто сдаст больше макулатуры, поедет в Артек. Она с одноклассницами собирала всё, что попадалось. Мы поздно узнали, что девочки нашли в сарае сверток. Потом, когда Полина рассказала, поняли, что твой.

Меня хватило спросить: «А кто в Артек поехал?» «Никто», - удовлетворённо заметила мама.

Когда я с грустью оборачиваюсь на ту пропаганду, мне становится очень не по себе – как же нас распахала и проборонила жизнь… А наших родителей?

В армии на курсах «академиков», где по два человека от дивизиона готовились в вузы, выступал начальник политотдела, звал в партию:
- Красная книжечка – и вы в институте.

Я про себя решил – ни-ко-гда. Однажды мама рассказывала – гостил у нас дядя Лёва, двоюродный брат папы, редактор газеты. Папе заметил:
- Сыновья не спешат в партию.

Его сын – мой ровесник и тёзка.
- Не спешат, - ответил тогда папа.

Мама во мне была уверена, а иногда в разговоре со мной усмехалась:
- Ты контрреволюционер.

Интересно распорядилась жизнь. Мой кузен Валера уже много лет живёт в Нью-Йорке, я – в Иерусалиме, наши отцы до коммунизма не дожили.

На ужине по случаю моего поступления в институт наша соседка тётя Рахиль сказала родителям вместо тоста: «Готовьте деньги».

Все тогда жили бедно, но так, как мои родители, мне казалось, не жил никто. Мы уже переехали в областной центр – Биробиджан. Огород, корова и куры остались в прошлой жизни. Мама стала работать на полторы ставки в детском саду.

(Окончание следует)
Количество обращений к статье - 1168
Вернуться на главную    Распечатать
Комментарии (2)
Гость | 06.12.2016 14:50
Как много лет прошло!Сколько воды утекло!Но как свежи воспоминания Валерия!Это восхищает!Какая непростая история жизни у каждого из этой большой мишпахи.Хотя ,думаю,что у многих в то время было много подобных историй!Честь и хвала его маме,которая сохранила и передала из поколения в поколение подробности о жизни каждого!Немного семей могут этим похвастать.Здоровья Вам,Валерий,и всей Вашей семье!
Гость | 27.11.2016 10:45
Благодарим журнал за публикацию данных воспоминаний о жизни и судьбе наших мамы и папы, их семей. Благодарим брата за его сыновьи чувства к родителям , которые он пронес через всю жизнь. Восхищены кропотливой работой Валеры по сбору семейной хроники. Ждем продолжений.Радуемся успеху и признанию. Семья Хинкис (Полина, Геннадий, Олег).

Добавьте Ваш комментарий *:

Ваше имя: 
Текст Вашего комментария:
Введите код проверки
от спама
 
Загрузить другую картинку

* - Комментарий будет виден после проверки модератором.



© 2005-2017, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com