Logo
6-16 февр. 2017


 
Free counters!
Сегодня в мире
18 Фев 17
18 Фев 17
18 Фев 17
18 Фев 17
18 Фев 17
18 Фев 17
18 Фев 17











Издательский дом Биробиджан

RedTram – новостная поисковая система

Парк культуры
Куда сбежал Бумбумчик?
Борис Сандлер, Нью-Йорк

В основе этой истории лежит дырка. Не в носке, к примеру, и не в заборе, чтобы подглядывать, что там происходит во дворе у соседей, а дырка в большом барабане, из-за которой едва не было испорчено семейное торжество.


В начале пятидесятых мой дядя Изя с тетей Полей решили жениться. После войны и потерь хватило бы пальцев одной руки, чтобы пересчитать всех родственников, а то и этого не набралось бы. У моего деда жила сестра в Черновцах, которая еще до войны поссорилась с бабушкой. У бабушки, в свою очередь, из пяти братьев выжили двое. Со стороны невесты была только ее мама. Почти вся их семья сгорела в огне войны; им двоим, однако, посчастливилось уцелеть. Как? Помогли государственные закройщики, Молотов и Риббентроп, перекроив карту Европы в 1939-м году. Отец тети Поли, не бедный торговец в Бессарабии, в первую же неделю прихода новой власти был арестован, и, как говорится, с концами. Новая родина была огромна и было куда пропасть буржуазному элементу. Его жену с тремя детьми сослали на Север. Двое младших детей навсегда остались лежать в вечной мерзлоте, а тете Поле с мамой после смерти Сталина разрешили вернуться в места, откуда их «выслали».

Дедушка сказал: «Мне достаточно хупы с лейкехом и водкой». Мой дядя молча его выслушал и ответил: «народ нас не поймет!». Слова сына, очевидно, не вызвали у дедушки должного внимания, потому что он снова сказал: «Чего стоит твой «народ», я уже знаю… Делай, как хочешь, но хупа должна стоять!» - и больше уже ни слова не проронил.

Список гостей составляли бабушка с моей мамой. Перечень приглашенных друзей и сослуживцев им вручил дядя; в список вошли также две подруги тети Поли и двоюродный брат ее мамы, который жил во Львове, и было пока не ясно, приедет ли он вообще. В основном, бабушкин-мамин список – около ста гостей – состоял из наших соседей. С ними мы виделись каждый день, и, несмотря на частоколы и заборы, которые отделяли один двор от другого, каждый отлично знал, что говорят в доме у другого. Черная тарелка репродуктора, висевшая на стене в каждом доме, действительно передавала одни и те же новости и песни для всех, но людей больше сближали их ежедневные заботы и нужды.

Поскольку в доме постоянно чего-то недоставало - бежали к соседям. Уж они могли помочь – занять яйцо, немного соли, подсолнечного масла, уксуса, чашку кукурузной муки, несколько картофелин, луковицу, пару зубчиков чеснока и другие мелочи, о которых хозяйки спохватываются, когда чего-то не хватает для готовки. Конечно, завтра-послезавтра всё вернут, но сегодня сэкономят на дороге на рынок. И как бы ни поджимало время, уж если приходили что-нибудь занять, то делились своими новостями, которые ни из какой «черной тарелки» не услышишь.

«Женские новости» – в противоположность новостям, которые передавало информационное агентство, – имели большое преимущество: это была голая правда; и она разлеталась по городу со скоростью молнии. Вскоре на центральной пешеходной улице города уже обсуждались все подробности свадьбы моего дяди, которых он, кажется, и сам не знал.

Мой дядя Изя, несмотря на молодые годы, был лучшим фотографом в нашем городе. Не было жениха и невесты, которые не запечатлели бы счастливые моменты своей жизни в его фотоателье; или мама, которая не принесла бы свое чадо фотографироваться в первый год его рождения; или ветерана войны, только что награжденного новой юбилейной медалью, да что там - целые семьи шли к нему, чтобы сделать фотографию в честь знаменательного события. Вероятно, трудно было отыскать семейного альбома, где не нашлось бы хоть одной фотокарточки, сделанной моим дядей Изей. Не удивительно, что «народ волновался».

В то время на свадьбу приходили не только для того, чтобы воздать почести молодой паре и их родителям. Свадьба тогда означала – сытно поесть и хорошо выпить, отведать всяческие блюда, которые в обычные дни редко увидишь на домашнем столе. Чтобы «накрыть стол», как бабушка это называла, она пригласила к нам в дом двух поварих, Геню и Меню. Они были близняшками, маленькие, круглые, с рыжими волосами и зелеными глазами. Между ними было только одно различие: у Гени волосы коротко стрижены, а у Мени - закручены и собраны в «кублик», напоминавший баранку. Первым делом надо было «обсудить стол». Теперь это называется «составить меню».

Лучшее время для свадьбы в наших краях - хоть еврейской, хоть гойской – это осень. Жирная бессарабская земля в осенние месяцы наводняла рынок в изобилии: зеленью и фруктами, птицей и рыбой, соленьями всех сортов и видов. Крестьянки, закутав головы в толстые шали, стояли за длинными деревянными столами, каждая возле ведра с собственной продукцией, которую можно было отведать из миски, наполненной или солеными огурцами, или солеными помидорами, квашеной капустой или дольками арбуза. Отдельно на тарелке были выложены фаршированные перцы и синие баклажаны, опоясанные тонкими веточками сельдерея, как ниткой, чтобы они, упаси боже, не рассыпались и не утонули в собственном густом солено-перченом соке, перемешанном с пахучим маслом и мелко нарезанной морковкой, чесноком, капустой; ну и, конечно, пряности, для которых у каждой хозяйки имелись свои, только ей известные тайны.

В другом уголке рынка, прямо возле телеги с бочкой, крестьяне продавали свое вино. Первым делом, молдаванин, одетый в короткую меховую куртку и баранью шапку, давал попробовать немного вина каждому, кто подходил к его возу. Открыв деревянный крантик, врезанный снизу в бочку, он нацеживал с пол-стакана. Сначала сам выпивал красное терпкое питье – старый местный обычай, чтобы показать, что вино доброе и его можно пить, не опасаясь быть отравленным, – он, утерши рот рукой, снова нацеживал вина и протягивал стакан теперь уже покупателю. Истинный знаток не торопился пить, смакуя каждый глоток, и после последней капли замирал на мгновение, причмокивая губами и как бы прислушиваясь к вкусу вина. Такие короткие тихие мгновения напоминали тонкую струну, натянутую между продавцом и покупателем. Она могла либо лопнуть, либо зазвучать хвалебным гимном.

Однако из редкостно вкусных вин и солений с рынка на свадьбу не разрешалось принести ни капли и ни кусочка. Свадьба должна была быть кошерной. Дедушка таки ни слова лишнего не проронил, но его молчание и взгляд говорили больше, чем скупое слово. Этот судьбоносный взгляд дедушки все почувствовали в тот вечер, когда дядя Изя принес образец приглашения на свадьбу. Он его сам и изготовил. Оно выглядело как обычная черно-белая фотокарточка – только в одном верхнем углу из окошка смотрел жених, а из уголка напротив, из такого же точно окошка – выглядывала невеста. Два окошка как мостиком соединялись надписью: «Приглашение». Оставшееся место на картинке занимал широкий стол, уставленный всякими яствами прямо как в волшебной сказке. Всем приглашение очень понравилось. Дедушка же его даже в руки не стал брать; бабушка держала фотокарточку у него перед глазами. Едва он бросил на нее свой взгляд поверх очков, как в верхней комнате, где наша семья сидела за столом, внезапно лопнула электрическая лампочка. По счастью, ее осколки никого не задели. Приглашение дяде Изе пришлось переделывать; дедушке было достаточно одного взгляда, чтобы разглядеть между редкостными блюдами на прекрасно накрытом столе «поросячий хвостик», не для еврейских глаз будь явлен!

Свадьбу справляли во дворе синагоги. Так уж повелось в нашем городе в те послевоенные годы, что хупу ставили в самой синагоге, «с водкой и лейкехом» за счет общины; и затем, кто мог позволить себе такую роскошь, играли свадьбу во дворе синагоги. В установленном огромном брезентовом шатре, за длинными столами и лавками и отмечали радостное событие.

Здесь стоит рассказать трогательную историю о свадебном балдахине-xупe, под которым не одна еврейская невеста в нашем городе обходила суженого семь раз, согласно обряду. Впервые я эту историю услышал от моей бабушки, но вскоре забыл. Много лет спустя, когда я сам был женихом, о нашем балдахине напомнила мне моя мама. Случилось это в 1944-м году, когда Бельцы только освободили от румынских и немецких фашистов. Головешки еще тлели на развалинах, и первые евреи уже стали возвращаться из эвакуации, среди них мои бабушка и дедушка, мама и дядя Изя. Мой дедушка потихоньку вздыхал, ведь двух других сыновей у него отняла война: старший погиб на фронте, а другой женился на шиксе и остался в уральском городе Орске. Местечко Маркулешты, где они жили до войны, было сожжено и разграблено в первые же летние дни 1941-го. Чудом они спаслись от погрома; местные крестьяне, не дожидаясь, пока придет новая фашистская власть, начали бойню раньше.

Найдя жилье недалеко от Кишиневского моста – район, еще четыре года назад густо населенный евреями, – дедушка из большой передней комнаты сделал синагогу, а в задней каморке поселил семью. Когда он вместе с другими вернулся из эвакуации, его первой мицвой было решение собрать останки евреев-заложников, которых румыны расстреляли, как только вошли в Бельцы - и привезти их на еврейское кладбище. В нашем семейном альбоме сохранилась фотография, сделанная моим дядей Изей, где на фоне дедушкиной маленькой синагоги стояли, выстроившись по обоим сторонам большого деревянного ящика, около пятидесяти человек, почти вся еврейская община в те далекие дни.

Другой мицвой стала плюшевое покрывало. Однажды в воскресенье моя бабушка принесла с рынка покупку – прекрасное покрывало бордового цвета с искусным орнаментом. Вещь была не новая, но хорошо сохранившаяся, бабушка выторговала ее у молдаванина. Среди скудного бедняцкого добра бабушкина покупка прямо-таки бросалась в глаза своим великолепием. Покрывалом она застелила железную кровать, на которой они с дедушкой спали. Дедушки дома не было. И вот, когда он увидел новую вещь, и бабушка отчиталась, где и у кого ее купила, он, по своему обыкновению, тут же сказал: «Тратишь деньги на тряпки!». Вообще, дедушка всегда был недоволен, когда бабушка или мама прибавляли к их «имуществу» какую-нибудь вещь, купленную у крестьян на рынке. На каждой такой вещи он видел еврейскую кровь. «Они же это унесли с еврейского двора, ограбили своих еврейских соседей… возможно, даже убили…». Такие же слова сказал дедушка и про покрывало. Но когда в синагогу пришла молодая пара, чтобы поставить хупу, дедушка спохватился, что балдахина для проведения обряда у него нет. Вот тогда-то бабушке и пришла в голову мысль сделать из покрывала балдахин для хупы. За четырьмя жердями дело не стало.

В те тяжелые времена в домашнем хозяйстве постоянно чего-то не хватало, и не только какой-нибудь мелочи, чтобы приготовить ужин. Был такой сорт вещей, как, например, большой медный, на три-четыре ведра, чан, который использовался один раз в год, в начале осени, когда варили сливовое повидло. Снаружи этот сосуд, прозванный «повидловым чаном», был до черноты закопчен огнем костра, но изнутри он сиял своим медным блеском так, что можно было любоваться на свое отражение. Такая нужная, неповторимая, единственная в своем роде вещь была только у одной хозяйки, и каждый на нашей улице знал, что можно ее одолжить, вернее, взять на день за известную плату. В сезон же, когда варили повидло на зиму, нужно было записываться на чан заранее.

Или такая важная вещь как большая деревянная ступка, без которой невозможно было приготовиться к Песаху. Чтобы привезти ее домой, нужно было быть силачом или же везти ее на тачке, такой тяжелой она была. Но как иначе хозяйкам было сделать муку из мацы? К таким вещам относилась и пара козел. На них, установленных с двух сторон, дровосеки распиливали бревна на короткие обрубки-пеньки и уже потом кололи их на поленья.

К этой категории удачных приобретений относилось и наше «свадебное» покрывало. Даже когда на Кишиневской улице открылась большая синагога, и дедушка начал туда ходить, время от времени у нас одалживали это покрывало; оно даже получило имя – «хупа Аврума». Под этим балдахином поженились мои родители, а двадцать шесть лет спустя я надел обручальное кольцо на палец моей суженой. Хупа-покрывало вместе с семьей пересекло не одну границу во время нашей эмиграционной Одиссеи – оно расправлялось под небом Иерусалима, когда женился старший сын, и в Нью-Йорке, на свадьбе нашего младшего сына…

И вот дяде Изе пришло время сказать под хупой главные слова: «Вот ты, посвященная мне законом…».

Свадьба без клезмеров – как лес без эха. Клезмерских капелл уже не было в то время. В деревнях играли, как правило, цыгане, а на маленькие еврейские застолья приглашали певца, который аккомпанировал себе на аккордеоне. О том, чтобы позвать цыган на свадьбу дяди Изи, конечно, не могло быть и речи. Пригласить певца Фишера, который прославился в Бельцах, опять-таки «народ» не поймет. Тогда мой дядя пошел к своему другу Мише. Всю неделю Миша стриг и брил в парикмахерской, а по воскресеньям допоздна играл на кларнете в Доме офицеров. И вот этот Миша-парикмахер-кларнетист пообещал дяде сыграть на его, дяде Изиной, свадьбе вместе с ансамблем под названием «Орион». Какое отношение имело далекое созвездие к музыкальному ансамблю, никто сказать не мог, поскольку большинство жителей нашего города не знали, что такое созвездие существует.

Как выяснилось, поварихам - Гене и Мене - было чем похвалиться. Блюда, которые они приготовили, ввезли во двор синагоги на двух телегах. Длинные столы, покрытые плотной коричневой бумагой, едва ли не прогибались, под тяжестью тарелок с закусками: холодцом, в золотом бульоне которого, как большие желтые глаза, застыли половинки яйца; рубленой печенью, селедкой, украшенной веточками укропа и петрушки; хорошо перемешанным и приправленным мелко нарезанным луком и пахучим маслом салатом из баклажанов, обжаренных на огне, чтобы впитали древесные запахи; ломтик к ломтику, лежавшей на тарелке пастромой, густо нашпигованной черным перцем и чесноком. Почетное место на столе занимала, конечно же, фаршированная рыба. Мой папа специально ездил за рыбой в деревню, и сеть с пойманными карпами доставали из пруда прямо у него на глазах. Он рассказывал, что когда принес ее в мешке домой, рыба еще трепыхалась. Здесь, на свадебном столе рыбу, как морскую царицу, разложили по фарфоровым блюдам, украсив кусочками вареной свеклы и моркови. Рядом с каждым блюдом стояла горчичница, но с хреном…

Возможно, накрытый стол из дядиного «Приглашения», которое забраковал мой дедушка, был богаче и роскошнее, но таких блюд простые советские граждане и во сне не видывали. Много лет спустя я случайно нашел эту фотографию в большой кулинарной книге, прекрасно изданной в сталинские годы, и называлась она «Книга о вкусной и здоровой пище».

Каждого нового гостя Мишин оркестр встречал маршем. Я тоже в этом принял участие; я стоял снаружи у двора синагоги и как только видел кого-то из идущих гостей, сразу давал сигнал, чтобы музыканты играли. Не всегда я узнавал гостя, хотя почти всех, особенно наших соседей, я уже видел прежде тысячу раз – так красиво разодеты и наряжены они были. Подарки принимала мама. У нее было «специальное местечко», куда она складывала пакеты с подарками, а папа стоял в стороне и приглядывал за ними.

После хупы, прежде чем сесть к столу, свадебное шествие сделало круг во дворе синагоги и под звуки «свадебного марша» Мендельсона гости поздравили молодую пару. Тетя Поля была одета в белое платье, и к ее прекрасным волосам была прикреплена прозрачная фата, сшитая моей мамой из наших тюлевых занавесок. За молодыми шли дедушка с бабушкой, рука об руку с мамой тети Поли. Дедушка утирал глаза платком, и было неясно, радуется он или плачет, как всегда с ним бывало, когда он «не мог сдержать своих чувств». За ними следом шли папа с мамой, держа меня за руку. Я чувствовал себя как собачка на веревочке, и все время норовил освободиться. Наконец, мама меня отпустила с условием, что я все время буду у нее «перед глазами».

Худ. Иегуда Блюм, Нью-Йорк

Почувствовав себя свободным, я тут же направился к музыкантам. Кроме Миши с его кларнетом, остальных троих я видел впервые: один играл на тромбоне, другой на аккордеоне, третий бил в огромный барабан. Длинный и худой, он, бедняга, согнулся в три погибели над своим инструментом. В одной руке он держал барабанную колотушку, в другой – круглую медную тарелку, которой он ударял о вторую тарелку, такую же точно, только прикрепленную к барабану. И вот этот-то большой барабан меня зачаровал. Из всего, что музыканты играли, мои уши выхватывали только «бум-бум» и «джим-джим»…

Что они играли? Почти все песни я знал, потому что в то время, я уже сам играл полгода на аккордеоне. Мой учитель, Степан Павлович, два раза в неделю приходил к нам домой и в течении часа заучивал со мной новую музыкальную пьесу. Степан Павлович вбил моей маме в голову, что у меня выдающийся талант, что я вундеркинд, и через пару месяцев ему будет нечего со мной делать. «Гармошка не для него! - срывались слова с его рта без признаков зубов, - надо его записать в музыкальную школу на скрипку!» - и тощие запавшие губы захлопнулись.

Гамм и этюдов Степан Павлович со мной не разучивал. На страницах нотной бумаги он своей собственной рукой записывал молдавские, еврейские, русские песни, а однажды, по просьбе моей бабушки, мелодию из индийского фильма.

На свадьбе музыканты играли музыку, в основном, для танцев; но гости редко отрывались от своих мест, как бы боясь, что если отойдут от стола, то их место тут же займут. Мужчины утомленно жевали и потихоньку потягивали водку из маленьких стопок. Когда какая-нибудь женщина хотела сказать что-то другой, сидевшей напротив, она кричала, помогая себе руками, но большой барабан с двумя тарелками перекрывал все разговоры, заглушая их; так что после нескольких попыток женщины тоже уставали и сидели молча, бросая недовольные взгляды на мужчин, мол, хватит уже пить!

После богатой закуски Геня и Меня «переменили стол», то есть забрали оставшееся от закуски и каждому поднесли по тарелке с куском курицы и ломтиком рулета под названием «маина». Соленые красные помидорчики, огурчики и кусочки арбуза – все это, только что принесенное из нашего погреба и разложенное в глубокие тарелки, - заново разбудило уснувший уже, было, аппетит гостей, заставляя их челюсти извергать новые потоки слюны и снова впрягаться в работу – есть и пить. Видимо, чтобы их не тревожить, музыканты тоже перестали играть, и дядя Изя пригласил их за отдельный стол подкрепить сердце всеми благами.

Барабан остался стоять один, как забытый сват; вот только что он бил по головам своим «бум-бумом», а теперь затих. Я терся возле огромного, почти с меня ростом, барабана и думал: если он до сих пор гремел и теперь молчит, значит, он несет в своем большом, круглом брюхе что-то, что делает его барабаном. Подушки ведь тоже хлопают, когда их выбивают колотушкой, а внутри они набиты перьями. Я это сам проверил, когда проделал в одной из подушек дырочку. Оттуда сразу же вывалилась жменя перьев.

Я тогда еще не знал, что посыплется из барабана. Поэтому я просто обязан был проделать в нем маленькую дырочку… И тут до меня вдруг дошло: видимо, это «что-то» не иначе как какое-то живое существо – кругленькое, голодное и злое. Когда барабанщик ударяет по барабану своей колотушкой, оно сердится и начинает бумкать, - «бум-бум». Именно так бывает, когда я бегу вдоль забора и веду по штакетнику палкой. Поднимается треск, собаки во дворах заводятся; они прямо рвутся с цепи и захлебываются от злого лая…

Моя неожиданная догадка вскоре развернулась и развилась. Чем сделать дырку? Гвоздем, разумеется. Где взять гвоздь посреди свадьбы? Я хорошо знал по своему мальчишескому опыту, что нет такого забора, из которого не торчал бы гвоздь. Иначе, карабкаясь на него, я не зацепился бы и не порвал бы брюки. Недаром мама жаловалась: «Где гвоздь – там и ты с твоими брюками!». Короче, ржавый гвоздь, который торчал из доски в заборе во дворе синагоги, я ухватил пальцами за его скособоченную шляпку, и - раз-два - вытащил его.

Осторожно, чтобы это «Бум-бумское» существо не подняло, не дай бог, шума, я несколько раз прошелся гвоздем по твердой шкуре барабана, пока не убедился, что гвоздь свободно входит вовнутрь. К счастью, из только что проделанной мною дырки ничего не вывалилось, что само по себе уже было добрым знаком. Однажды я, тоже гвоздем, проделал дырку в резиновом колесе папиного велосипеда, оттуда прямо в лицо мне ударила вонючая струя воздуха. br/>
Поскольку дырка была проделана, оставалось только заглянуть внутрь. Я уже совсем приготовился это сделать и раскрыть тайну большого барабана, но как раз в этот момент я услышал позади себя: «Мальчик, что ты тут ищешь?». Я завертел головой и где-то наверху, как если бы смотрел на лампочку на фонарном столбе, увидел высоко над собой голову, уставившегося на меня барабанщика. Он искусно подбросил свою колотушку, как бы собираясь опробовать ее на моей кучерявой голове. Пробормотав что-то, я в ту же минуту исчез.

И свадьба закрутилась дальше. К гостям с большой коробкой для цдоки [1] в руках вышел синагогальный служка, шамес Йосл, - маленький еврей с седой острой бородкой и в темно-синей фуражке. Такую фуражку называли у нас «сталинкой»; как раз такой фасон носил «отец всех народов». Реб Йосл обходил столы и приветствовал каждого гостя словами благославения, заканчивая свой «мишеберах» [2] выкриком «Мазлтов!». Оркестр играл короткий туш, и служка направлялся дальше. Подняв коробку над головой, как бы желая тем самым показать, что он свою миссию выполнил, реб Йосл тихо исчез в темноте.

И вот пришло время раздавать «макес» - так почему-то называли красивые высокие тортики, украшенные сверху розочками, которые Геня и Меня преподносили самым важным гостям, когда бабушка громко выкрикивала их имена. Пока они разносили прекрасные «макес», держа их высоко над головой, оркестр снова грянул фрейлэхс. Первый тортик-«маку» получила мама тети Поли; затем этой чести удостоился ее дядя, который все-таки приехал из Львова; после - «маку» разделили мои родители… Дальше я уже не слушал, меня больше притягивал большой железный бочонок-сифон, с крантиком сверху. К этому сифону подходили с пустыми бутылками, и сифонщик одним нажатием наполнял их газированной водой. Я прямо засмотрелся, как ловко он это проделывает… И вдруг я услышал, как там, где раздавали украшенные тортики, раздался громкий треск, как будто, упаси боже, это самая «мака» разорвалась на кусочки. Наступила такая тишина, что у меня в ушах зазвенело. И тут кто-то выкрикнул: «Барабан лопнул! Не выдержал такого тарарама!» - и все засмеялись.

Гости оживились. Оторвавши, наконец, зады от скамеек, они окружили барабанщика. Он едва ли не залез в продырявленную шкуру барабана с головой, словно хотел отыскать сбежавшее существо, которому я только успел дать имя – «Бумбумчик».

Ломтики лейкеха и баклавы гости уже не ели; завернув выпечку в оторванный кусок коричневой бумаги, которыми были накрыты столы, они с пакетиками торопливо направлялись на выход, провожаемые маршем. Он звучал теперь уже без барабана - без «бум-бума» и «джим-джима»…

На этом история могла бы и закончиться. Однако было суждено, чтобы дальний родственник того барабана, лопнувшего на свадьбе моего дяди, отомстил мне.

По окончании консерватории по классу скрипки я должен был, согласно закону, отправиться служить по призыву на один год. Как музыканта меня послали в военный духовой оркестр. Зачем скрипач в духовом оркестре? Представьте себе, мне подали большой барабан с колотушкой и приказали - стучи. Как меня предупредил мой дирижер, майор Федорчук: на барабане держится строевая подготовка бойца и военный парад! Так я был наказан за свою детскую наивную глупость, и каждый день – так, что рука моя едва не отрывалась – по несколько часов лупил колотушкой по барабану, раздражая маленькое злое и голодное существо по имени Бумбумчик, чтобы оно ритмично бумкало в такт военному маршу - бум-бум-бум-бум…

Перевод с идиша:
Юлия Рец, С-Петербург


Примечания
[1] - цдокa (идиш, цдака - иврит) — благотворительность в пользу бедных, нуждающихся
[2] - «мишеберах» — Молитва за выздоровление больных, за здоровье роженицы и новорожденного, за нуждающегося в поддержке, за удачу

Количество обращений к статье - 474
Вернуться на главную    Распечатать
Комментарии (3)
Зиси Вейцман, Беэр-Шева. | 28.12.2016 07:14
Бельцы - это мой город, и я в нем родился и жил. Мне кажется, что все, о чем здесь написал Борис Сандлер, происходило cо мной в этом огромном местечке под названием Бэлц. И всех персонажей я знал: и Геню и Меню, и дедушку Аврума, и синагогу на ул. Кишиневской.И всё остальное. Спасибо тебе, Борис!
Гость Аарон (Вильям) Хацкевич, NYС | 26.12.2016 00:34
Очаровательный рассказ! И сдобрен щепоткой юмора - соли, которая придает кушанию особый вкус. Спасибо!
Гость | 24.12.2016 20:21
Спасибо за рассказ. Такой он вкусный, такой семейный, теплый и родной! Так детством пахнуло!
Спасибо, большое-большое спасибо!

Добавьте Ваш комментарий *:

Ваше имя: 
Текст Вашего комментария:
Введите код проверки
от спама
 
Загрузить другую картинку

* - Комментарий будет виден после проверки модератором.



© 2005-2017, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com