Logo
20-30 нояб..2017


 
Free counters!


Сегодня в мире
06 Дек 17
06 Дек 17
06 Дек 17
06 Дек 17
06 Дек 17
06 Дек 17
06 Дек 17
06 Дек 17
06 Дек 17









RedTram – новостная поисковая система

Корни и крона
Дед Давид
Лев Звенигородский, Нетания

Мой дед – Дувид Хаим Звенигородский, ровесник двадцатого века, - был одним из трех ходоков с Западной Украины, которым было поручено артелью, где они работали, «выбрать» место для будущего переезда. Жили они в Малине. Когда было принято решение образовать автономию для евреев, дед и еще два таких же уважаемых человека, отправились искать счастья в дальних краях. Добирались больше месяца.


Попали на Дальний Восток в сентябре 1928 года, когда уже комаров почти нет, а помидоры дальневосточные вкуснее всяких других, да и красная рыба в сентябре идет косяками. На станции Тихонькой приезжих тепло встретили местные казаки и гураны – так называют метисов - потомков русских с национальными народами Приамурья.

Провели несколько дней у гостеприимных хозяев. Дед Давид был человеком общительным и быстро установил контакты. Мужики посоветовали: чего где-то еще счастья искать, приезжайте, будем вместе осваивать землю.

Справедливости ради, надо отметить, что поехали на Дальний Восток они не случайно. В этих самых краях уже работали разные экспедиции, определявшие, куда могли бы отправиться евреи и где можно было бы организовать автономию. Одной из таких экспедиций руководил впоследствии незаслуженно забытый профессор Борис Брук, проводивший исследования в междуречье Биры и Биджана.

Понятно, что слухи о том, что евреям обещают дать землю на Дальнем Востоке, ходили по стране. А наиболее активные, не очень-то веря слухам, решали сами посмотреть, что там за земля такая. Вот в такой группе от артели гнутых стульев и поехал мой дед...

По прошествии многих лет я спросил у бабушки – она прожила 102 года, – зачем они поехали на этот забытый Б-гом Дальний Восток, что они искали в краю, где комары и мошка летом, а зимой сильные ветры и морозы? Она ответила просто: «А что было делать, когда на улицах городка, где мы жили, евреев просто забрасывали камнями, а наши соседи попали в погром. Надо было бежать. Вот мы и бежали от антисемитов».

В общем, так родилось желание приехать к быстрым рекам Бире и Биджану, богатым рыбой. Благо что земли были свободными. Конечно, сегодня мы все понимаем, что сама по себе идея отправить евреев России подальше на Дальний Восток была обречена на провал. Но тогда многие верили в то, что коммунисты, советская власть действуют для народа. Ведь не случайно тысячи еврейских семей приехали в Биро-Биджан – так тогда называлась ЕАО – из Южной Америки, к примеру, из Аргентины приехали родители моих товарищей, из Европы и даже из Америки. Вспомним, ведь тогда Палестина была под англичанами, а об Израиле, который был основан еще через 20 лет, - государстве евреев - говорили разве что самые приверженные идее сионисты. Многие думали, что на Дальнем Востоке они смогут построить свое, пусть в составе Советского Союза, но автономное национальное образование. Как они ошибались!

Дед уехал первым, надо было подготовить место для семьи, да и необходимо было организовать производственные площади для артели, которую они планировали взять с собой. Через год приехали и остальные члены семьи и многочисленные родственники. Папа рассказывал, что ехали они с Украины в полу-товарном вагоне почти два месяца, приехали зимой. Одежонка для Дальнего Востока была слаба. Но дед все предусмотрел: встречал семью на санях-розвальнях с шубами и валенками. От вокзала до улицы Димитрова, где тогда был построен барак для переселенцев, ехали целый час по тайге. Сейчас это расстояние по улицам за 10 минут обычным шагом можно пройти.

Я помню моего деда очень хорошо. И хотя был мал, когда он ушел насовсем, - мне было только 13 лет, — он оставил в моей памяти глубокий след.

Я был первым его внуком. И он меня любил той любовью, которой любят в семьях первенцев. К Толе Кобенкову — моему двоюродному брату, родившемуся после меня через три недели, он относился с не меньшим чувством, но к этому всегда примешивалась жалость, как к ребенку, у которого не было отца. Практически в каждый мой день рождения папа с мамой рассказывали, как дед встречал маму из роддома. Цветов в то время в зимнем Биробиджане не было, но дед сумел где-то договориться с машиной, холодным ГАЗиком первой модели, и он приехал за мамой на нем. Папа был «бесплатным приложением», поскольку он не знал, что со мной делать.

А дед сразу взял в руки аккуратный сверток, в который меня заботливо укутали работники роддома, и уверенно держал его. Февраль 1948 года был невероятно теплым, и к 26 числу, когда маму выписали из роддома, снег быстро растаял и всюду стояли лужи. Никакого благоустройства тогда не было — только мостки через канаву перед домом. Когда подъехали к нашему дому на улице Кагановича на железнодорожном поселке - был такой «видный» партийный деятель, который возглавлял железные дороги страны и именем которого называлось московское метро до того, как оно стало «Имени В.И.Ленина», - то мостков дед искать не стал, а прямо из машины в валенках шагнул в лужу, промочив ноги. Но ему было не до того — первый внук был у него на руках!

Он был простым человеком, но очень уважаемым в еврейской среде. Тогда официальных раввинов в России было мало, а уважаемых раввинов и того меньше. Думаю, что в то время в Биробиджане настоящего раввина не было вообще, хотя синагога была, и размещалась она в обычном одноэтажном домике, в каких жило в то время пол-Биробиджана. Уже потом я узнал, что там даже был свиток Торы. В нее приходили по субботам несколько очень старых евреев, чтобы рассказать Всевышнему о своих бедах.

Сейчас я понимаю, что мой дед был неформальным раввином, который помогал людям жить. Он мог немного читать Тору, у него был потрепанный Талмуд, который он после разговоров с Б-гом заворачивал в тряпочку, и он по-своему, как мог, толковал религиозные постулаты.

Он считал себя не очень грамотным человеком, как сам говорил, «окончил три класса школы и коридор». Скорее всего, это была тогдашняя ешива — учебное заведение для евреев, обитающих в черте оседлости. Родители его рано умерли и воспитывала его старшая сестра Рива. Так что после трех классов он вынужден был идти работать. Работал в лавке мальчиком на побегушках, потом стал старшим в команде таких же мальчишек. Затем младшим приказчиком, потом пробовал организовать свой бизнес — лавку со всякими нужными для жизни вещами — скобяными изделиями, керосином, веревками... Что могло дать такое «дело», понять несложно. На еду и необходимую одежду хватало, но жизнь была тяжела. Потому, когда НЭП в России приказал «долго жить», решил со своими друзьями отправиться на поиски еврейского счастья. А тут как раз евреев решили убрать подальше от глаз... Все это я знаю от него самого. Он любил рассказывать внукам — а нас у него было было сначала двое, потом четверо — о своем житье-бытье.

А еще он очень хотел, чтобы мы — его внуки — обязательно получили высшее образование. И часто в разговорах употреблял выражение «вот когда ты закончишь институт»... Все четверо его внуков институты позаканчивали и для них уже «высшее образование» не казалось ничем особенным.

Давид и Ева, мои дедушка и бабушка

Ничего антисоветского он никогда не говорил, более того, к власти относился с уважением, а особенно ему нравилось, когда мы с Толей — моим двоюродным братом — пели революционные песни. Он сам нас учил словам и, как мог, подпевал. По сути ни одно семейное торжество, а они у деда с бабушкой Евой проходили регулярно, не обходилось без того, чтобы нас с Толей не ставили на стул и мы бы не орали «Шел отряд по берегу, шел издалека...». Голосом ни я, ни Толя не обладали, да и со слухом были проблемы, так что о пении говорить не приходилось. Особенно деду нравилась песня «Там вдали, за рекой...». В общем, репертуар был еще тот!

Когда мы уже немного повзрослели, рассказал он нам с Толей (дело было уже после ХХ съезда партии, развенчавшего культ личности Сталина), что и в тридцатые, и в сороковые годы у бабушки в укромном месте стоял наготове узелок с кружкой, миской, ложкой, запасная пара белья и сухарики на первый случай. Черный «воронок» приезжал по ночам за соседями, и никто не мог гарантировать, что нынешней ночью он не приедет за тобой. Никто не мог сказать, за что людей сажали. Просто приезжали сотрудники НКВД, и люди пропадали. Иногда родным удавалось о них что-то узнать, чаще всего — не удавалось. Иногда они возвращались — сломленные и больные, чаще — не возвращались. Ждал ареста и дед. Но его сия чаша миновала...

Хотя основания для ареста были. Как я понял позже, была у него и другая жизнь. К нему по субботам собирались мужчины, чтобы поговорить. Их было ровно десять каждый раз, и когда кто-то не приходил, он отправлялся приглашать недостающего из соседей. Они закрывали окна плотными шторами, но электричества не включали, а при свете свечи о чем-то долго говорили. Дед сидел во главе стола, читал Тору, потом все разговаривали.

Мы обычно играли в соседней комнате и тому, что происходило в комнате, которая была и спальней и гостиной одновременно - комнат на первом этаже двухэтажного барака было всего две — мы особого внимания не придавали, хотя я порой и улавливал обрывки разговоров. О чем шла речь, я не очень понимал. Но какие-то фразы тех бесед мне просто автоматически запомнились.

Потом, уже, став взрослым, я понял, что он выполнял роль раввина. Он иногда давал советы тем, кто приходил, пытался применить к сложной ситуации того, кто обращался к нему, строки из Торы. Нам, детям, не полагалось при этом присутствовать, но мы все равно что-то видели и кое-что понимали.

Жили они с бабушкой Евой дружно. Он был готов на все ради нее - очень любил. Она единственная называла его вторым, так сказать «домашним», именем — Хаим. Произносила она его в любой ситуации с какой-то особой любовью и бережностью, словно пробуя на вкус каждый звук имени любимого. Мы, дети, об отношениях взрослых не задумывались, казалось естественным, что все всех любят. С высоты сегодняшнего дня я понимаю, что, хотя они и жили трудно, что не всегда все происходило так, как им этого хотелось, оба они пронесли светлое чувство друг к другу через всю жизнь. Бабушка пережила деда на сорок с лишним лет. Но он присутствовал в ее сознании до последнего вздоха...

В нашем детстве было самое большое наказание, если в субботу нас по каким-то провинностям не пускали ночевать к деду. Мы с Толей играли, слушали бесчисленные рассказы деда, он был прекрасным анекдотчиком, но в детстве я ни разу не слышал от него ни одного матерного слова и скабрезного анекдота.

Одно время у деда и бабы была корова Бунька, куры, и бабушка, которая была искусницей в приготовлении всяких еврейских яств, сама сбивала масло, делала сметану и творог. Готовила она очень вкусно. Об этом говорили все. Когда она варила холодец, пару тарелок с ним, украшенным порезанным на кружочки яйцом, обязательно попадали на наш семейный стол. Ее жаркое я в детстве называл повидлом, настолько оно мне нравилось. А какая у нее была фаршированная рыба! А вареники с картошкой и жаренным луком! А какую умопомрачительную она делала горчицу! Да, да горчицу, просто необыкновенную! После нигде и ни у кого мне не приходилось есть такого!

Дед для нас был непререкаемым авторитетом. Мы считали, что он умеет все. И были недалеки от истины. Он был первым помощником у бабушки, когда она занималась домашними делами, он готов был прийти на помощь семьям своих детей, он мог что-то «достать» - времена были непростые.

Как-то, помню, дом, где они с бабушкой жили, поставили на капитальный ремонт. Двухэтажный барак с небольшими квартирками, где проживали в основном биробиджанские первостроители, постепенно разваливался, поскольку строился наскоро — надо было принимать прибывающих с всех концов переселенцев. Потом этот дом еще долго стоял на своем месте на улице Димитрова, правда, он оказался во дворе пятиэтажки, в которой был центральный книжный магазин...

На период ремонта они с бабушкой и всем домашним скарбом переехали к бабушкиной сестре тете Поле, которая жила в частном секторе за нынешней Биробиджанской ТЭЦ.

В то время в Биробиджане практически каждый год происходили наводнения. Причем, как правило, заливало именно поселки, которые строились в низинах. Это было настоящим бедствием для живущих там!

Бира — река быстрая чистая и холодная - не столь широкая в другие времена года, в конце августа — начале сентября превращалась в бушующий поток. А на низких местах образовывались заливы. И в тот год, когда в дедушкином доме был ремонт, наводнение залило поселок, где жила тетя Поля. Туда мы обычно ездили на автобусе, а в этот раз, я выйдя на остановке ничего не узнал — дома стояли в воде. Был август и было еще тепло. Дед с Толей встречали меня на лодке. Дед ловко управлялся с веслами. И даже нам дал немного погрести. А потом я узнал, что в затопленном огороде, где погиб весь урожай овощей — надежда на сытую зиму - дед наловил кучу разной рыбы, которую и приготовила бабушка.

После ремонта дома, провели, как сейчас говорят, «реконструкцию прилегающей территории», снесли хлев, где обитали корова Бунька и куры, а на ее месте разбили большую клумбу. С тех пор коровы у них больше не было. Куры, правда, еще какое-то время оставались в сарае, где рядом с дровяником дед смастерил курятник...

С дедом в парке. Слева – я, справа – Толя Кобенков и мой младший брат Боря

У деда обычно нам с Толей стелили постель на кушетке, которая стояла в кухне. Мы ложились и долго еще возились, рассказывая друг другу разные истории. По сути дела мы виделись с ним только у деда раз неделю. Толина мама — их дочь — для меня тетя Дора - была не замужем и жила с Толей у родителей. О первом ее муже — Иване Кобенкове - говорить в семье было не принято, но я дома слышал, как мои родители как-то отзывались о нем очень по-доброму.

Замечу только, что она, по рассказам моих родителей, поехав в Хабаровск в учительский институт — после войны были такие такие учебные заведения, которые готовили учителей по укороченной программе, познакомилась с Иваном. Недолго они прожили в большом доме, который и сегодня возвышается над Уссурийским бульваром, где жили работники НКВД. Это был первый дом в Хабаровске, где был лифт. Судя по всему, он и работал в органах. Но об этом я ничего не знаю. Когда должен был появиться на свет Толя, тетя Дора уехала к родителям в Биробиджан. Иван несколько раз приезжал, звал жену обратно. Но по каким-то неведомым мне причинам она так и не собралась в Хабаровск. Иван нашел другую. Было это уже потом, когда родился Толя.

Но о Толе — в отдельной главе...

… Зимний вечер. В кухне на проводе висит тусклая электрическая лампочка, едва освещающая то, что находится в пределах большого — человек на десять — стола. Закончив свои многочисленные дела, бабушка уходит в спальню, а дед пока остается в кухне, где нам с Толей застлана чистейшим бельем кушетка на двоих. Нам лет по семь-восемь. Я лежу с краю, рядом со столом и упираюсь боком в него, кушетка узкая. Так, кстати, было всегда, Толя у стены. Дед ждет, когда прогорит печка и, чтобы никто не угорел, можно будет закрыть заслонку. Он садится у стола, берет в руки газету «Биробиджанская звезда», надевает очки и углубляется в чтение. Читает медленно, шевеля губами. Руки его грубы от морозов и ветров. Пальцы не слушаются, когда он переворачивает страницу газеты. Он никогда не носил ни перчаток, ни рукавиц, ни варежек, хотя большие теплые рукавицы с отдельным указательным пальцем всегда лежали у него в кармане фуфайки или пальто.

Я, видимо, по каким-то неведомым генным лабиринтам тоже не люблю носить перчатки. Каких их только не было у меня — всегда утепленные, красивые, на меху и без меха, но всегда лежащие в кармане. Разве что когда мороз зашкаливал за минус двадцать пять, приходилось их надевать, если нес какой-то груз. Потому и терял я их постоянно.

Помню видавшие виды дедушкины очки с оторванной левой дужкой и привязанной к ним веревочкой. Сначала он надевает веревочку на ухо, затем водружает гибкую тонкую дужку на другое ухо. Стекла очков поцарапаны так, что я спрашиваю деда, а не мешают ли царапины ему видеть. Дед улыбается — скоро, говорит, куплю другие очки. Кажется, он их так и не купил... Он кладет очки в большую белую пепельницу, которая всегда стояла посреди стола.

На пепельнице написаны какие-то иностранные буквы. Подарок американского ленд-лиза. Дед никогда не курил, а вот пепельница стояла на столе всегда — для гостей.

В то время сигарет не было, только папиросы, которые, казалось, курили все. Разнообразием табачные изделия не отличались: в любом продовольственном магазине можно было купить менее крепкий «Беломор-канал», покрепче «Прибой», и уж совсем крепкий «Север». Была в продаже махорка, которую надо было заворачивать в газету.

Помню из детства такую песенку: «В Биробиджане и в Хабаровске зайдите в магазин любой,/ И вы прочтете объявление - «Курите «Беломор», «Прибой»!/ Курю я. Ты куришь?/ Курю я. Ты куришь!/ Курит он, ты куришь, курю я!».

Были еще и дорогие папиросы «Казбек» с силуэтом всадника на фоне горы, видимо, Эльбруса. Она и открывалась по-другому — как шкатулка. Папа курил «Беломор-канал».

Как-то мы с Толей - было нам лет по 8-9 - решили покурить. Сначала я потихоньку таскал у папы его папиросы, но мы понимали, что так долго продолжаться не может, нас поймают. А поскольку курили в то время практически все мужчины, мы на улице подбирали недокуренные папиросы и баловались ими. Так было и у деда, так было и в нашей квартире, когда Толя ночевал у нас. Ума у нас — мальчишек - не хватило прятать докуренные папиросы и выбрасывать на улице. Мы их просто забрасывали подальше под диван. Диван был очень низкий и тяжелый, достать и увидеть, что там, у стены валяются десятки окурков разных сортов, быстро не получилось. Но ведь взрослые иногда проводили генеральные уборки. И тогда отодвигали диван. И вот в одну из таких уборок мама обнаружила, что под диваном полно окурков.

– Муня, ты что это окурки под диван бросаешь? - спросила она отца. Муня — это было домашнее имя моего папы. Его так звали только очень близкие люди. Папа очень удивился.
– Ты что, Женя, я всегда окурки в пепельницу бросаю, а потом в ведро, - сказал он. Да и она понимала, что такой аккуратный человек, как папа, не мог просто бросать окурки под диван.

Вот тогда все и раскрылось. Меня примерно наказали родители, поскольку инициатором курения был все-таки я. А дед никогда нас не наказывал, он просто понял, что должен с нами поговорить, посадил нас с Толей за стол и повел неспешную беседу. Я сейчас не помню ее подробности, но мы тогда дали деду слово, что курить не будем. Причем, у него было главное условие: пока не станете взрослыми. «Вот когда закончите институт, можете курить», - резюмировал он беседу. Он понимал, что мальчишкам надо поставить именно такое условие, а не навсегда безоговорочно запретить. Слово, данное деду, было священным. И когда я как-то Толе предложил покурить, он просто возмутился: «Мы же деду обещали!»

Правда во взрослой жизни мы оба курили нещадно. Я — сигареты, Толя со временем пристрастился к трубке, которая стала частью его имиджа.

В дедушкиной кухне была еще одна достопримечательность — подпол. Под столом была массивная деревянная крышка с большим металлическим кольцом, которая поднималась вверх. Нужно было отодвинуть стол, а только потом поднять крышку подпола. Там хранилась картошка.

Однажды я упал в этот подпол. Кто-то открыл крышку, чтобы достать оттуда продукты, а в это время я вбежал в дом и прямо угодил в открытый подпол. Конечно, испугался. Испугались все. Но дед был первым, кто меня вытащил и стал ощупывать, целы ли руки-ноги, потом уже и женщины подключились, спрашивая у меня, где болит, не тошнит ли...

Подпол был разделен на три части. Картошка для нашей семьи, семьи тети Доры и деда с бабой. Картошку выращивали сами — где-то деду от производства выделили поле. Она требовала ухода. Весной, примерно 9-10 мая картошку сажали, предварительно перекопав все поле, потом в начале июня ее пропалывали, и окучивали, в июле снова окучивали. Осенью, примерно в начале сентября, когда становилось уже прохладно, ее собирали. На каждую из этих операций надо было отпрашиваться с работы, поскольку поле было большое, а за один день — в то время в стране был только один выходной день — воскресенье, посадить, обработать и убрать было невозможно. Поскольку годы были непростые, послевоенные, картошка и квашенная капуста составляли основной рацион. И потому в такие дни всех отпускали с работы. Как говорили, «картошка - дело святое». Поголовно все в ноябре солили капусту. Ее резали мелко, перемешивали с натертой на терке морковью, солили, добавляли немного сахара-песка. Она дома кисла два-три дня, а когда достигала готовности, выносили на улицу, на балкон или в сарай. В ноябре в Биробиджане уже морозно. Капуста замерзала, а потом ее рубили топором и приносили в дом порциями.

В нашем доме была коммунальная квартира. Там было шесть комнат, в которых обитали разные работники железной дороги. А вместо общего коридора была большая квадратная прихожая. Вот в ней вся эта честная компания и солила капусту — все вместе и каждый для себя. Конечно, по ходу выпивали. Водка была в маленьких — по 250 миллилитров — бутылочках. Поскольку в одной из комнат жил мой одноклассник Вовка Митрофанов, я там иногда бывал и наблюдал эту веселую всеобщую возню...

Помню, как к дедушке во двор привозили уже выкопанные клубни. Их сортировали на улице перед домом, расстилая большие пятидесятикилограммовые мешки из рогожи, сушили, а потом постепенно спускали в подпол. Так жило большинство биробиджанцев, и, подозреваю, большинство жителей страны.

Дед, как организатор, руководил всем процессом. К нему за советом обращались все.

...Поскольку я лежу с краю, мне видна крышка подпола и кольцо, отполированное руками. Мы с дедом болтаем о чем-то, потом он проверяет печку, закрывает заслонку, складывает в выщербленную с краю чашку с водой вставные челюсти, гасит свет и уходит к бабушке в спальню...

Еще помню, как обычно по весне, когда мы приходили к ним в гости, в спальне, в укромном месте за печкой, на вешалке, где висели зимние вещи, горкой стояла маца. Нам ее давали в качестве лакомства. Говорить на тему о маце и Песахе с детьми было не принято. И с нами не говорили. А мы и сами помалкивали, почему-то понимая, что лишние вопросы задавать не надо.

Других религиозных праздников мы в то время не знали. Разве только, как говорили тогда, обычно через неделю после «еврейской пасхи» была «русская», и наши соседи раздавали крашеные яйца и мы с нашими одноклассниками и друзьями по двору стукались ими, что означало: кто дольше проживет. Рождество и другие православные праздники просто отсутствовали в нашем сознании.

А вот Новый год в нашем детстве отмечался широко. Этот праздник никогда не воспринимался как религиозный. И елка была просто олицетворением Нового года. И Дед Мороз никогда не ассоциировался со святым Николаем. Я вспоминаю об этом празднике в связи с дедом только потому, что он Новый год очень любил и всегда нам — внукам — приносил елку и готовил нехитрые подарки, которые мы очень ждали. Кроме всего прочего, он всегда получал на своем производстве для нас по билету на новогоднее представление в городской Дом пионеров. Ну а поскольку нашим родителям порой удавалось тоже получить такие билеты, то мы смотрели действо по нескольку раз за новогодние каникулы. И столько же раз по просьбе Деда Мороза кричали: «Елочка, зажгись!», и столько же раз мы получали бумажные красочные пакеты со сладостями и фруктами. В них обязательно были мандарины. Может, поэтому для людей нашего поколения Новый год всегда ассоциируется с запахом мандаринов. В то время, когда нам было по 7-8 лет, электрических огоньков на елках, да еще и переливающихся разными цветами, больше в Биробиджане нигде не было. Только став немного старше, и подойдя в один из таких праздников к елке поближе, я с удивлением увидел, что горят обыкновенные грубо раскрашенные электрические лампочки, и... разочаровался в новогодних чудесах...

Не знаю почему, но воспоминания о деде Давиде — одни из наиболее ярких воспоминаний. Может быть, потому, что он, что называется, беззаветно любил нас — детей, может быть еще и потому, что все окружающие взрослые говорили о нем только добрые слова в превосходной степени. Соседские ребятишки никогда не проходили мимо него, для каждого находилось у него доброе слово и вопросы о житье-бытье. Ну а к своим внукам и детям - моему отцу и дочери - тете Доре - он относился с особенной любовью. Для него никогда не составляло труда «сбегать» на рынок за продуктами и принести их нам. Родители работали много, дома днем их не было. А дед приходил всегда с полными авоськами — были тогда такие сетки для продуктов, которыми пользовались буквально все — от мала до велика.

На дни рождения он дарил нам книги — кое-что до сих пор сохранилось с его посвящением в моей семейной библиотеке. Книги эти были, как и всегда, в основном, патриотические, но прочитывались от корки до корки.

Работал он в то время на Биробиджанской швейной фабрике, которую именовали тогда в просторечии «швейкой», начальником склада. Мы с Толей не раз приходили к нему. Склад был большой и просторный — примерно в два этажа - и все пространство его, почти до самых ворот, было занято уложенными один на другой огромными — в полтора-два метра высотой каждый - разноцветными рулонами ткани, из которых потом шили в основном женские пальто. Дед в этом огромном складе восседал за большим двухтумбовым письменным столом, заваленным бумагами. Но этот стол в огромном помещении просто был чем-то инородным и не вязался с размерами склада.

Биробиджан тогда считался центром легкой промышленности, и здесь, кроме «швейки», были «трикотажка» - трикотажная фабрика, обувная, была и своя мебельная, у основания которой и стоял дед. Был еще завод, который производил конные повозки, который впоследствии стал известным в стране заводом «Дальсельмаш» и который выпускал зерновые и кукурузоуборочные комбайны на гусеничном ходу, да артель «Металлист», которая потом развилась в завод силовых трансформаторов.

Мы с Толей - а он был посмелее, потому что в этом складе бывал чаще меня, бегали по рулонам, поднимаясь порой почти до самой крыши, а это метров семь-десять вверх. Было страшновато и любопытно, но интересно. Дед нам ничего не запрещал. И вообще он был настолько добр, что, казалось, кричать на кого-либо он просто не мог. А, может, мне это так только казалось...

Пока он был жив, он был центром, связывающим всех родственников. Как говорили в то время, был очень «родственным» человеком. Он всех помнил, знал по именам двоюродных и троюродных племянников, даже совсем недавно родившихся. Все праздники проходили в их тесной квартирке. Порой собиралось человек по двадцать за столом, который составляли из двух по этому поводу. Бабушка готовила всякие яства. Взрослые располагались в комнате, а в кухне, которая одновременно была и прихожей, ставили небольшой столик для детей. Взрослые пили «сорокоградусную» - так именовали водку, а женщины наливку, которую дед сам делал из разных дальневосточных ягод, в основном из смородины, которой в то время в Биробиджане было много, практически в каждом придомовом участке.

Наливку наливали в рюмочки и нам — детям. Никто не считал этот ягодный напиток алкогольным. Вот вино в магазине — а продавали, в основном, тогда крепленые вина, портвейны, считалось алкоголем.

Дед, рано потерявший родителей, все время разыскивал родных, которых разбросала по всему свету война. Писал куда-то письма, искал вообще людей, носящих, как оказалось, не такую уж и часто встречающуюся фамилию Звенигородских. Оказалось, что ему удалось найти двух или трех человек. Правда, к его великому сожалению, они не имели отношения к нашей семье.

Уже совсем недавно я попробовал в интернете задать вопрос о нашей фамилии. Оказалось, что таких людей немало. Есть и тезки, и даже полные тезки наших родных. Всего поисковик мне выдал сто сорок трех человек, носящих такую фамилию. В основном, это просто однофамильцы.

Здесь, я думаю, будет уместно рассказать легенду, о том, как появилась наша фамилия. История эта передавалась, как говорится, «от отца к сыну». По этой легенде, наши предки носили совсем другую фамилию. Какую именно, точно сказать теперь уже никто не может. Папа предположил, что Малинские, поскольку в местечке Малине на Украине, где они жили, немало было родственников Малинских. Жили знакомые деда Малинские и в Биробиджане. Но точно, что была именно эта фамилия, утверждать не берусь.

Так вот, эти самые предки, у которых была другая фамилия, в царствование Павла I, когда был издан Указ, обязывающий евреев служить в русской армии, видимо, не очень хотели служить. А по тому же Указу разрешалось заплатить откуп и не служить вообще. И какой-то наш предок, не желая служить и платить откуп, просто заплатил кому надо небольшие деньги и выправил себе новый документ. И когда пришли забирать в армию, предположим, Малинского, оказалась, что такого в местечке нет. А Звенигородский в документах не значился. Так и остался он с такой фамилией, которую носим все мы. Правда это, или нет — не знаю. Но, думаю, что тем, кто носит эту фамилию такая байка будет небезинтересна.

Дед рассказывал нам, где работал до этого. С Украины они привезли артель, которая производила гнутые стулья. Она так и называлась «Гнутый стул». Начали их выпускать на Дальнем Востоке. В доме у бабушки с дедом были такие стулья. До сих пор помню, какие они были гладкие и лакированные, как мне было приятно на них сидеть. Но артель в конце тридцатых ликвидировали, основав на ее месте мебельную фабрику. Она среди прочего тоже выпускала стулья, но они уже были не столь удобные, прочные и красивые. Руководство артели, в котором был и дед, вынужденно было уйти. Он после этого работал снабженцем на разных предприятиях, одно время - на угольных шахтах под селом Бирофельд, в пятидесяти километрах от города. Но шахты тоже скоро закрылись, потому что залежи угля были невелики, для промышленных масштабов их не хватало, да и был он низкого качества, теплоотдачи от него не было никакой. В конце концов осел он на швейной фабрике, откуда и ушел на пенсию. Правда, пробыл на ней недолго. Он умер от рака желудка в 61 год.

О том, как его любили и какое количество людей его знало, я понял в последний год его жизни. Когда он приехал из Хабаровска, где делали ему операцию, в надежде, что это все-таки не рак и можно как-то лечить, его встречали на вокзале десятки знакомых и незнакомых мне людей. Получилась маленькая демонстрация — человек, наверное, пятьдесят. Папа договорился с машиной, чтобы подвезти осунувшегося и похудевшего деда, но он сказал, что пойдет пешком. И вся процессия направилась с вокзала к их дому. Дед старался держаться бодро, но даже я, мальчишка, понимал, как ему тяжело идти. К тому времени многие из тех, кто встречали его, знали, что он болен смертельно. После этого он практически не вставал с постели.

Только однажды его сумели «вытащить» на какое-то мероприятие в городской парк. На сцене сидели несколько первостроителей города, которые рассказывали о том, как они приехали в комариный край и как на берегу реки Биры вырос красивый город. Говорил немного и наш дед. Он уже был сильно худой и говорил совсем слабым срывающимся голосом. А мы с Толей сидели на скамейке и с гордостью всем окружавшим нас немногочисленным участникам «мероприятия» рассказывали, что это наш дедушка, и он — первостроитель.

Я был последним из внуков, который видел его живым. Было восьмое ноября — праздничный день, и по традиции я «совершал обход» родственников. Мы даже переговорили с ним о чем-то. Он спрашивал про дела в школе. Я поцеловал его. Это был мой последний поцелуй любимого деда. Когда я возвращался домой, на железнодорожных путях встретил бегущего навстречу отца. Он был взволнован. «Что там случилось?» - прокричал он, пробегая мимо меня. «Ничего», - ответил я. Он что-то в раздражении крикнул мне вслед, что с дедом плохо, а ты вот шляешься...

Днем деда не стало. Перед смертью, как рассказали родители, он попросил у бабушки бульона, выпил несколько глотков, глубоко вздохнул, повернулся к стене и ушел навсегда...

На похоронах народу было много. Было очень холодно. 9 ноября в Биробиджане уже настоящая зима с серьезными морозами. А в тот день был еще и пронизывающий ветер. Какая-то женщина с фабрики в сбившемся платке, вскочив на подножку грузовика, где стоял гроб, простуженным голосом прокричала о том, что «сегодня мы провожаем в последний путь хорошего человека и первостроителя города...» Больше никто выступать не стал, хотя окружающие меня взрослые негромко между собой переговаривались, что надо бы было организовать митинг, сказать про этого человека слова, которые он заслуживает... Было действительно очень холодно. Толя был безутешен. Через некоторое время меня увели к себе мамины родственники и на кладбище я не попал, о чем до сих пор сожалею...

Я понимаю, что мои воспоминания о деде скудны, но это то, что я мог в своем детском возрасте запомнить и понять.
Количество обращений к статье - 1259
Вернуться на главную    Распечатать
Комментарии (3)
Вячеслав | 29.12.2016 00:51
Бабушку Еву помню. А кто ещё двое, кто с ним поехал? Моя бабушка Бетя, ведь тоже из Малина!
Дмитрий Фельдман, Беэр-Шева. | 23.12.2016 22:06
Дедушку Лёвы не застал, а у бабушки бывал в гостях несколько раз. Не помню только с кем - с Лёвой или с Толей. А родителей Лёвы знал и любил бывать у них дома. Слава Богу, мама его - Евгения Давидовна живёт и здравствует. И Толи Кобенкова семью знал. Друзья моей юности и всей жизни - Лёва и Толя.
А краткую историю жизни деда Давида Звенигородского копирую в папочку "ДРУЗЬЯ" в компьютере. Есть у меня такая папочка.
Гость, Хабаровск | 23.12.2016 08:48
Грустно и волнующе. Желаю автору, с которым когда-то работал на хабаровском радио, добрых воспоминаний.

Добавьте Ваш комментарий *:

Ваше имя: 
Текст Вашего комментария:
Введите код проверки
от спама
 
Загрузить другую картинку

* - Комментарий будет виден после проверки модератором.



© 2005-2017, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com