Logo
20-30 нояб..2017


 
Free counters!


Сегодня в мире
14 Ноя 17
14 Ноя 17
14 Ноя 17
14 Ноя 17
14 Ноя 17
14 Ноя 17
14 Ноя 17
14 Ноя 17
14 Ноя 17









RedTram – новостная поисковая система

Времена и имена
Exegi monumentum
Михаил Копелиович, Маале-Адумим

Несколько мыслей об избранных сочинениях Г.Кановича в пяти томах


Это памятник, воздвигнутый прозаиком Григорием Семёновичем Кановичем своему – еврейскому – народу, своей – родной – Литве и всем добрым людям на земле. Но это и памятник самому Григорию Кановичу, большому русско-еврейско-литовскому писателю, с 1993 года живущему и творящему в еврейской стране.

Объясню трёхсложное определение Кановича как писателя. Он – русский, ибо пишет на русском языке. Он и еврейский, потому что в центре всех его произведений большого и малого жанра – соплеменники-евреи. (А евреи – это не просто одно из человеческих племён, рас, этносов, а, по примечательному высказыванию великого русского философа и юдофила Владимира Сергеевича Соловьёва, племя, равновеликое целому человечеству.) И наконец, в известном смысле он также литовский прозаик, так как его специальный интерес обращён к евреям литовским, к самим литовцам, к трагической судьбе этого небольшого уголка Восточной Европы, на протяжении веков не раз кардинально менявшего свой статус. Литва была то независимой (а иногда многое определявшей в своём территориальном окружении), то попадавшей в вассальную зависимость от России, то (уже в ХХ веке) снова ненадолго независимой, то оккупированной Советским Союзом, затем нацистской Германией, а после её разгрома повторно «освобождённой» победителем… Далее всё происходило на наших глазах.


Г.Канович (на снимке) признан сегодняшней Литвой своим писателем, несмотря на то, что покинул её, по человеческим меркам, уже довольно давно (почти четверть века назад!). Но ведь рецензируемый мною сегодня пятитомник издан не в Израиле и не в России, а именно в Литве (Вильнюс, 2014). Это Литва воздвигла своему – русскому – классику сей грандиозный, на 3328 страницах, вербальный памятник при жизни. Если выложить все эти страницы не в книжной версии, а вертикально, одну над другой, высота памятника составит почти семьсот метров.

О внешнем виде (дизайне) томов пятитомника скажу ниже. Сперва, разумеется, речь у меня пойдёт о содержательном их наполнении и эстетических особенностях прозы Кановича, привольно расположившейся на столь обширном бумажном пространстве. Здесь восемь романов, две повести, цикл из девяти рассказов и одного эссе, а также автобиографическая заметка. Плюс ко всему – предваряющее первый том солидное и содержательное предисловие профессора славистики и иудаики Мичиганского университета Михаила Крутикова. Ещё, пожалуй, стоит заметить, что это не вся проза Кановича, а избранная её часть – то, что создано писателем более чем за сорок лет его работы, - пишет же он и того больше – шестьдесят пять лет.

* * *

Понятное дело, что в сравнительно краткой журнальной рецензии невозможно охватить своим анализом весь этот прозаический массив. Приходится ограничиться некоторыми соображениями о прозе автора и обретении ею всё большего совершенства по мере движения от более ранних вещей к более поздним. (Такая – позитивная – динамика присуща подлинным художникам.)

С чего начать собственно рецензию? Начну, пожалуй, с двух взаимосвязанных доминантных эмоций, которые порождает чтение прозы Кановича. Первая, так сказать, вненациональная: сочувствие, сострадание еврейскому народу и родине писателя («большой» - Литве и малой – еврейским местечкам в ней, чья судьба опрокинута Холокостом). И вторая эмоция – сугубо национальная: осознание, в покаянных и благодарных слезах, своей идентичности – принадлежности к еврейскому народу ассимилированного в третьем поколении еврея, каковым я являюсь.

Это всё начинается с самого первого текста в пятитомнике – «Сна об исчезнувшем Иерусалиме». Имеется в виду Иерусалим не географический, а символический – Вильнюс (Вильно), «Ерушалаим де-Лита». Между прочим, это понятие и завершает пятитомник.

Автор приезжает в столицу Литвы в начале 1945 года. И горестно недоумевает: где всё, что в его памяти связано с этим городом? «Неужели это он – Ерушалаим де Лита? <…> Где они – Лейзеры, Хавы, Рахмиэли, Шимшоны, Мотэле, где они, девочки и мальчики со звучными царскими именами – Юдифь и Руфь, Соломон и Давид? <…> - Где же… где же все?.. - Кто – все? – Евреи. – Евреи, Гиршеле, там… - вздохнула она (в сыновнем сне – его мать - М.К.) и ткнула рукой в снег» (1,51-52).

Или взять концовку рассказа «Облако под названием Литва», давшего заголовок всему циклу (см. выше): «С лысого обрыва в песчаном карьере грянули выстрелы (это нацисты и их литовские пособники расстреливали беззащитных евреев - М.К.), и небесные новосёлы медленно поплыли на своих облаках навстречу желанному, неиспорченному времени, ни разу не оглянувшись на отторгнувшую их землю» (4,670).

И ещё одна цитата – на сей раз концовка рассказа «Свет немеркнущей печали»:
«Надо мной, в моих давно не стриженных, дремучих волосах, как в большом удобном гнезде, спало невесомое, отчаянное облачко.

Вокруг него горели поминальные звёзды. От долгого смотрения вверх небо раскачивалось, как полное вымя; я припадал к его мерцающим соскам губами, и у меня парной струйкой тёк и тёк пронзительный свет немеркнущей, возвышающей душу печали.

- Зара! Зара!
- Му-у-у-у…
- Дзинь-дзинь-дзинь…» (4,726).

О значении повторов и звукоподражаний как интонационного камертона в прозе Кановича скажу ниже.

Наряду с этим, автор не устаёт настаивать на неистребимости еврейства в условиях самого «испорченного времени». Портной Бенце Коган из второй части трилогии «Свечи на ветру» («Благослови и листья и огонь») говорит своему клиенту – «я» романа: «Уж вы мне поверьте, я бы за словом в карман не полез, я бы ему (Гитлеру - М.К.) выложил всё как на блюдечке. "Евреи неистребимы,- сказал бы я. Ещё до вас их пытались сжить со свету: кто огнём, кто мечом, кто другой холерой!" <…> Привёл бы я его на шоссе и ткнул бы австрийским носом в асфальт. <…>Ткнул бы носом и сказал: "Видите, господин бывший Шикльгрубер, нынче Гитлер, травка пробивается через смолу и камень. Так и мы. Мы пробьёмся через все напасти и невзгоды"» (1,377).

Сходно рассуждает Шахна Дудак, споря с антикваром Гавронским в романе «Козлёнок за два гроша»:
« - У вас есть только прошлое. <…>

- Вы имеете в виду мой народ? Но его нельзя ни сломать, ни запереть в дом призрения, ни выбросить. <…> Нас лишили воздуха, но это предохранило нас от гниения, нам сыплют на сердца соль вражды, но это сохраняет их в свежести, нас держат в студёном погребе, заткнув даже щели навозом, но мы не замёрзли. Когда наступит весна, мы посмотрим, кто зазеленеет первым!» (3,120).

Пусть эта цитата послужит мостиком между «спорной» судьбой евреев и еврейским национальным характером, как его видит и воспевает автор пятитомника. (Не всегда, впрочем; Канович любит своих соплеменников, но и смотрит на них непредубеждённым любовью взглядом.)

Психологизм, наряду со специфической интонационной окраской,- один из главных инструментов прозаика в создании как единичных, так и групповых, обобщённых характеров его многочисленных персонажей-евреев. Вот они, характерные и индивидуальные черты.

1. Бесконечные вопрошания: почему да зачем?- как главная составляющая еврейского менталитета, что раньше всего бросается в глаза неевреям. Так, литовца Пятраса Гаршву, «единственнного стража порядка в Йонамиестесе» (рассказ «Менахем-цыган»), «еврейские вопросы ставили в тупик. Не успеешь выкорчевать один, как отрастает дюжина таких же каверзных» (4,627,628). Но вот занятный разговор тестя с зятем в романе «Очарованье сатаны». Первый, лучший портной Жемайтии Гедалье Банквечер, который вообще-то «был человеком нелюбопытным» (5,68), спрашивает Арона Дудака, почему в Мишкине, после прихода советских (а Арон заодно с ними) перестал приходить заграничный журнал мод, подписка на который им, Гедалье, была оплачена, его всезнающий зять отвечает: «Вы меня, папаша, своими вопросами замучаете. Ни у одного народа на свете нет на языке столько "почему", сколько у нас. Каждый еврей, прежде чем выговорить "мама", обязательно спрашивает "почему?"» (5,72).

2. Привязанность к родному местечку, оседлость (в отличие от цыганского кочевья, неостановимого бродяжничества), что отмечает в великолепной афористичной декларации героиня рассказа «Менахем-цыган» цыганка Ильда: если ситуация достаточно стабильна, «еврей не станет кочевать по белу свету, мотаться из одного местечка в другое, из одной страны в другую, он ни за что (ну, это положим! - М.К.) не променяет крытую дранкой или черепицей крышу на дырявое осеннее небо, и цепи, которыми прикован к своей лавке и синагоге, к цирюльне и к столярной, на голодную свободу и бесприютную волю» (4,636).

3. Упорство, жестоковыйность: «Когда еврею втемяшится какая-нибудь блажь, то у него на плечах не голова, а лохматый пучок бредней. Всё местечко <…> уговаривало Эзера (Блюма, водоноса, одного из персонажей романа «Слёзы и молитвы дураков» - М.К.) отказаться от своей затеи (бросить всё и отправиться пешком в Иерусалим, в землю обетованную – вот вам и "ни за что не променяет…" - М.К.) , да куда там! Вышел ни свет ни заря с котомкой за плечами и даже не оглянулся» (2,19).

4. Талант жалости к своим соплеменникам: «Великая жалость захлестнула Эфраима (Дудака, каменотёса и могильщика, любимца автора романа «Улыбнись нам, Господи», да и других произведений Кановича - М.К.): ему было жалко себя, жалко этой шлюхи (привязавшейся к нему в Вильно - М.К.), жалко Шахны, больного Эзры, несчастного Гирша и Церты, до которой, он чуял, уже никогда не доберётся». (3,593; Шахна, Эзра, Гирш и Церта – дети Эфраима.) А Ицхак Малкин из романа «Парк евреев» «всех жалел – и грешников, и праведников. Жалость вытесняла у него всё, даже чувство справедливости» (4,340).

5. И всё же – чувство справедливости и стремление к добру: Шахна Дудак (роман «Козлёнок за два гроша») терзается мыслью о том. что «он слишком долго готовится к совершению добра, будто своим желанием как можно больше узнать отдаляется от тех, кто за стенами раввинского училища бедствует и страдает» (3,97). С другой стороны, его отец Эфраим сознаёт, что «справедливость не ремесло, что справедливость никого ещё на свете не кормила, не одевала, не обувала. <…> Ей, справедливости, говорил Эфраим, евреи не нужны» (в том же романе; 3,173). В противоположность этому Кейла, жена сапожника Ханаана (рассказ «Лейзер-Довид, птицелов»), из чувства справедливости «заступалась перед Вседержителем за всех – за голодного воробья, чирикающего под окнами хаты; за бесстыжего голубя, испражняющегося на крыше; за своего непреклонного и неуступчивого мужа, ладившего с ней только в постели» (4,612). Арон же Дудак, по словам Дануты-Гадассы из романа «Очарованье сатаны», «в одночасье вознамерился арестами и ссылками в Сибирь насаждать всеобщую справедливость». И она его уговаривала: «- Занялся бы ты, Арончик, чем-нибудь подоходнее. Сколько такими способами ни насаждай справедливость, приумножишь на белом свете горе и несправедливость» (5,20). Золотые слова! И в том же романе крепкий хозяин и справедливый человек, литовец Чеславас Ломсаргис заключает: «Земля добрей и справедливей нас. Она прибежище для всех и не допытывается у мёртвого, откуда он пришёл и какой веры» (5,119). Да, плоховато уживается наш мир с добром и справедливостью…

6. Амбивалентное сознание выделенности своего племени: с одной стороны, каждый еврей вроде бы чудо. С другой же – «среди нас немало и чудовищ», как утверждает Моше Гершензон в «Парке евреев» (4,340). Ему вторит портной-брючник Шмуле в рассказе «Йосл Гордин, везунчик»: «Может, Бог нас и впрямь избрал среди прочих народов, но я сильно сомневаюсь, что каждый еврей в отдельности – обязательно Его избранник» (4,709).

7. Страсть к выдумкам, которую отмечает в евреях аптекарь Залман Амстердамский в рассказе «Бедный Ротшильд»: «Без выдумки еврей и не еврей вовсе. Евреи и самого Бога придумали, да не покарает Он меня за такое кощунство…» (4,595). Ничего себе заявленьице!

8. Чувство вины за все несправедливости, творящиеся в мире. Ещё раз обращусь к рассказу «Йосл Гордин, везунчик» (это вообще потрясающий текст!). Вот он, Йосл, говорит: «Мне говорят – Гитлер во всём виноват, а я виню себя… себя…» (4,699).

9. Честность, умение держать слово. Это признаёт за нами даже враг – Тадас Тарайла, бежавший из Литвы при Советах и вернувшийся при нацистах бургомистр Мишкине (роман «Очарованье сатаны»): «Ничего не скажешь: загадочный народ эти евреи. Что бы с ними ни случилось, они, в отличие от нашего брата (ценное признание!-М.К.), всегда держат слово. Кровь из носу, но заказ выполни и отдай» (5,170).

10. И, конечно, знаменитый еврейский юмор, а также все виды иронии – от самой благодушной до злой, насмешливой. К примеру, в романе «Улыбнись нам, Господи» приведён такой диалог между водовозом Шмуле-Сендером и каменотёсом Эфраимом Дудаком:
«- Знаешь, Эфраим,- протянул Шмуле-Сендер.- Иногда мне в голову лезут глупые мысли.
- Только иногда?
- Я вдруг подумал: что бы я сделал, будь я царём?
- Ну и что бы ты такое сделал?
- Что бы я сделал?.. Я бы, во-первых, всех сделал евреями.
- А во-вторых?
- Тебе мало во-первых?» (3,540).

Или другой диалог – в повести «Продавец снов», между директором школы русским Антоненковым и учителем математики евреем Абрамским:
«- Да вы, Вульф Абелевич, в этом пенсне – ну прямо-таки вылитый Лев Давидович Троцкий… Не родственники ли вы часом?..
- Нет,- с достоинством отвечал Абрамский.- Еврей, позвольте вам, многоуважаемый Михаил Алексеевич, заметить, как правило, всегда похож не на того, кого надо» (4,193-194).

А в рассказе «Облако под названием Литва» мужской портной Мейлах Арнштам ораторствует таким манером: «Отец Небесный справился с кройкой и шитьём всего сущего на земле за шесть дней. К тому же без примерки. Видно, поэтому Он и оставил столько недоделок» (4,649).

А вот два образчика иронии:
В «Парке евреев» есть персонаж по имени Гирш Оленев-Померанц, арестованный весной 1948 года за «письмо, которое он направил в Москву после провозглашения Государства Израиль в Еврейский антифашистский комитет с просьбой разрешить ему принять участие в освободительной войне против арабов» (4,355). За эту «скоморошину», да ещё за «девичью» фамилию Померанц Гирш расплатился десятью годами истребительно-трудового лагеря. Гирш-то действовал по зову сердца, но не туда оно его позвало. А его друг Ицхак Малкин уныло размышляет о тех же 40-х – начале 50-х: «Было время – на мамэ-лошн нельзя было и слова сказать. Скажешь, а на тебя так посмотрят, как будто ты Богородицу обесчестил» (4,283). Здесь у Кановича и уподобление необыкновенно выразительное.

* * *

Затрону ещё две магистральных темы в творчестве Кановича. Тему любви между мужчиной и женщиной, юношей и девушкой (сегодня это, кажется, не модно?) – земной любви, представленной (нет, воспетой!) откровенно, без ханжества, но в то же время и целомудренно. И тему памяти, чрезвычайно важную для прозаика, особенно еврейского: как формулирует Натан Идельсон в повести «Продавец снов», «Мы живы до тех пор, пока вспоминаем… Вспоминаем – следовательно, существуем…» (4,235)*.

Изображение земной любви в произведениях Кановича в чём-то сходно с соответствующими мопассановскими картинами. И отношение к любви и любящим также близко тому, как это присуще великому французу. Я, конечно, могу указать на ещё один, быть может важнейший, ориентир в разработке этой темы – «Песнь песней» царя Соломона.

Приведу несколько примеров.

«Благослови и листья и огонь»: «Юдифь вдруг взяла меня за руку, встала из-за стола, закрыла глаза, как бы стыдясь их теплого и правдивого блеска, и двинулась ко мне, слепая и зрячая, и я подставил голову под её руки, как подставляют жбан под берёзовый сок или мёд, и мёд закапал, и мои губы ощутили его липовый дух и пасхальную сладость. <…> Мои губы всё ещё ощущали эту удивительную сладость мёда, освежившую и взбаламутившую душу. Если не считать предсмертного поцелуя моего опекуна Иосифа, никто в жизни меня ни разу не целовал» (1,387,388).

«Слёзы и молитвы дураков»: «В двадцать пять лет Ицику впервые приснилась женщина. Она мыла в реке ноги, и её икры белели, как головка сахара, сахар таял в воде, и Ицик припадал к ней губами и пил её. Пил и пьянел больше, чем от водки. Вся река была сладкая, весь мир был сладкий-сладкий» (2,180). Здесь уместно упомянуть о снах в прозе Кановича; в своей вступительной статье проф.Крутиков справедливо утверждает, что «через сны Канович вводит в свои произведения элементы сверхъестественного и потустороннего» (1,29). Однако, как видим, не только…

«И нет рабам рая»: «Она взяла его, как ребёнка, за руку и повела. Повела без стыда и колебаний. И он пошёл за ней, и белоснежные простыни высохли от их дыхания, от движения их тел, которые сплелись и превратились в одно диковинное, неистребимое, двухголовое, четвероногое животное, питающееся любовью, как травой, и травой забвения, как любовью. И был день, и была ночь, и дом на Завальной качался, как на волнах, и плыл, как щепка, подхваченная ветром» (2,621-622).

«Козлёнок за два гроша»: «Лея (любимая третья жена Эфраима Дудака - М.К.) всё время ревновала его к чему-то невидимому, тонула в его молчании, как в омуте, и потом, в постели, обвивала своими тростниковыми руками его голову, забиралась на него, как на плот, и до утра, опьянев от ласки и неги, в беспамятстве плыла по простыне, как по белому, быстроходному облаку, шептала что-то стыдное, нежное…» (3,16).

«Очарованье сатаны»: мать сыну-холостяку: «Ты сорок лет прожил на свете и до сих пор не знаешь, что за наслаждение прикоснуться к губам той, которую любишь, вдыхать запах её волос и ощущать трепет её тела» (5,221).

Писатель изображает женщину как главное действующее лицо в любви, даже неразделённой, как воительницу, борющуюся за подлинную любовь. Такова Магда в романе «Улыбнись нам, Господи», простая прачка, с которой Шахна Дудак когда-то первый раз в жизни «познал ядовитую радость плотской любви (3,44), и которая, как он и надеялся, приняла его, уже Семёна Ефремовича Дудакова, не избавившегося от наручников (унижение, которому он подвергся со стороны «дружески» расположенного к нему шефа): «- Я не усну, когда рядом мужчина,- призналась Магда. Уловки её были бесхитростны, и Семену Ефремовичу не составляло никакого труда их разгадать. <…> Её сорочка белела в сумраке, как большое перистое облако.

Семён Ефремович не двигался.

- Почему ты меня ни о чём не спрашиваешь?- спросил он, не желая потакать её прихотям.
- А зачем?- удивилась Магда.- Собака ничего не знает о своём хозяине, а любит его… <…>

Шахна подошёл к кровати, сел в изножье.

- Разденься (это Магда - М.К.).
- Нет, нет.
- Не бойся,- прошептала Магда.- Я спрячу тебя… я никогда тебя не выдам… мне всё равно, в чём твои руки – в золотых перстнях или наручниках… Только обними меня… Когда меня обнимают, я забываю, что я прачка…что дом мой провонял чужим бельём…» (3,448).

А в «Очарованье сатаны» Данута-Гадасса спрашивает сына Иакова:
«- По-твоему, для женщины что важней – страна или любовь?
Иаков опешил. Поди знай, что для женщины важней.

- Ну, конечно же, любовь,- сказала Данута-Гадасса.- Любовь – единственная страна, в которой женщина и счастливая раба, и полновластная царица. Если бы мне, Иаков, предложили сегодня на выбор страну или любовь, я бы без всяких колебаний выбрала… сам знаешь что…» (5,23).

Мужчины у Кановича – не все и не всегда, разумеется,- превозносят женщину, не обязательно конкретную, женщину как таковую. В повести «Продавец снов» Натан Идельсон, услыхав в парижском кафе громкий смех «незнакомой женщины с кроной мятежных каштановых волос», загляделся на эту женщину и восторженно произнёс:
«- Господи, какое наслаждение, когда с тобой рядом смеющаяся женщина, пусть и чужая!- выдохнул он.- А ты уже, небось, напрочь о таких вещах забыл?..
- О каких вещах?
- Забыл, как смеётся любовь…» (4,198).

Смеётся любовь
– какова метафора!

Тема памяти, в свою очередь, нередко возникает в прозе Кановича. С одной стороны, свадебный музыкант, неисправимый пессимист Лейзер («Благослови и листья и огонь») на вопрос: что такое память?- отвечает односложно: «Могильный холм, и только» (1,294). А Мирон Александрович Дорский, он же Мейлах Вайнштейн («И нет рабам рая»), на свой лад разделывается с памятью: «Время – лучшая прачка. Оно всё отстирывает. Всё. И кровь, и память, и запахи. И нечего себя утешать и обманывать» (2,311).

Водовоз Шмуле-Сендер в «Козлёнке за два гроша», напротив, убеждён в том, что именно память является еврейской страной: «В ней мы все вместе и живём, живые и мёртвые, и те, которые ещё не родились, но родятся под нашими крышами» (3,152). А чуть ниже Эфраим Дудак, размышляя о судьбе сына Гирша, которого за покушение на генерал-губернатора, скорей всего, ждёт виселица, твёрдо решает поставить ему надгробный камень. Ибо «нельзя без следа, без знака. Нельзя. Бог всё простит. Всё, кроме забвения. Эфраим не допустит, чтобы от его детей следа не осталось. Должен остаться» (3,160).

Главный герой «Парка евреев» Ицхак Малкин называет воспоминания «самым сладким и самым горьким напитком на свете» (4,270). И он же «давно убедился в том, что, если хорошенько прислушаться, если выбраться из-под завалов случайных и неслучайных событий, застрявших в памяти, можно услышать и гул минувшего времени; и голоса покойников; и имя сестры, уехавшей полгода тому назад; и шуршание птичьих крыл над пирогом, выпеченным твоей невестой; и бодрый самонадеянный стук уланских сапог, изготовленных не то в Чехословакии, не то в Англии, о мостовую в далёком городе Алитусе; и скрип тележных колёс исчезнувшего, как мамонт, еврейского балагулы Рахмиэля; и капель, весеннюю капель в двадцать пятом году. Можно не только всё услышать, но и увидеть, даже след журавля в небе, ибо всё остаётся, всё откладывается и запечатлевается, если любишь. Разве наша память не любовь к тем, кто ушёл и никогда не вернётся ни на просёлочную дорогу, ни на скамейку под липой, ни за сапожничий верстак, ни за свадебный стол?» (4,274-275). Итак, память сродни любви…

И наконец, «есть память – мстительница <…>. И есть память – больничная сиделка, выхаживающая раненых, поднимающая на ноги увечных, укрепляющая дух обиженных и униженных, привечающая отверженных, каждого, кому больно и одиноко»» (4,335). Снова память – любовь, память – жалость…

Таким образом, в памяти, даже еврейской, хранящей всё, что видели и слышали во множестве поколений наши глаза и уши, верховенствует добро, а не зло. Вот и юноша Даниил, от лица которого ведётся повествование в трилогии «Свечи на ветру», думал «о добре, которое вдруг захлестнёт память, и ни о чём больше не помнишь, как только о нём, будь оно малое или великое, всё равно» (1,214).

* * *

Из фрагментов прозы Кановича, щедро рассыпанных на этих страницах, видно, насколько афористична его (его персонажей) речь. И хочется верить, что эти, в большинстве своём, простые люди могут выражаться именно так. Когда Сатин у М.Горького произносит свои возвышенные слова о человеке (который «звучит гордо» и т.п.), ему не очень веришь. Хотя бы потому, что Сатин, в сущности, босяк, а Горький любил босяков (другой пример – Челкаш). К персонажам Кановича, даже самым убогим, слово «босяк» неприменимо. В этом одно из отличий добротной реалистической прозы от напыщенной романтической.

Я думаю, что афористичность речи любимых героев Кановича если не целиком, то хотя бы частично объясняется существованием большинства их одновременно в двух сферах: сугубо земной, будничной, полной сиюминутных забот и хлопот,- и небесной, ибо эти люди – кто простодушно, а кто и сознательно, истово – верят. Верят в своего Бога-Вседержителя, хотя и нередко вступают с ним в спор и даже временами винят его в безразличии к избранному Им народу. Я приведу здесь цитату – единственную из позднего романа «Местечковый романс», единственную потому, что это произведение – шедевр Кановича, и о нём надо писать отдельно, а цитат тут хватит на все случаи жизни.

«По вечерам реб Кремницер (престарелый хозяин скобяной и продуктовой лавок, умный и добрый человек, чью роль в браке отца и матери Кановича невозможно переоценить.-М.К.) <…> доставал из старомодного, как и он сам, шкафа подарочное издание Танаха в тиснённом золотом переплёте и перед тем, как отойти ко сну, переселялся до полуночи из семейного двухэтажного особняка на священные страницы Книги книг (выделено мною - М.К.). До рассвета он как бы выходил из литовского подданства и перебирался в Иудейское царство, праотечество всех мёртвых и живых евреев» (5,290). Конечно, далеко не все жители местечек были владельцами двухэтажных особняков и подарочных изданий ТАНАХа, но все в той или иной мере черпали свою мудрость из читанных-перечитанных одряхлевших его изданий и молитвенников.

Приведу лишь несколько ярчайших афоризмов из уст самых разных людей, помещённых прозаиком на страницы его произведений.

«Вера, Даниил, это большая голубятня,- неожиданно заключил Хаим (синагогальный служка.-М.К.).- Поднимешься на чердак, и ты уже с птицами, и ты уже над землёй» («Благослови и листья и огонь»; 1,224).

«Кто любит, тот богач,- твердила никого не любившая бабушка» (там же; 1, 279).

«Власть всегда может превратить своё желание в чью-то вину» («Слёзы и молитвы дураков»; 2,252).

«Родина не там, где тебе хорошо, а там, где даже горе – подарок» («И нет рабам рая»; 2,473). И ещё: «Лучше тюрьма на родине, чем воля на чужбине» (там же; 2,613). Ср. с Набоковым: «Бывают ночи: только лягу,/ в Россию поплывёт кровать,/ и вот ведут меня к оврагу,/ ведут к оврагу убивать.// <…> Но сердце, как бы ты хотело,/ чтоб это вправду было так:/ Россия, звёзды, ночь расстрела/ и весь в черёмухе овраг» («Расстрел», 1927).

«Вильно – Иерусалим для тех, у кого нет ни сил, ни денег добраться до Земли обетованной» («Козлёнок за два гроша»; 3,169).

«Постель без женщины – это тот же гроб, только не заколоченный» («Улыбнись нам, Господи»; 3,350).

«Годы – голодные и злые львы, а человек – их единственная и самая лакомая добыча… Они обгладывают все кости, всё пожирают, всё до последней жилки…» («Продавец снов»; 4,255).

«Никто не рождается на свет навеки хорошим или навеки плохим. В плохом человеке в один прекрасный день просыпается хороший, а в хорошем всегда бодрствует плохой» («Парк евреев»; 4,308). И: «Господи, господи, чем только не напичкан человек! Поди пойми, чего в нём больше: грехов или добродетели. Наверное, грехов, ибо безгрешных радостей на свете не бывает. Разве сама радость не грех? Разве можно радоваться, когда рядом кто-то рвёт на себе волосы?» (там же; 4,411). Здесь отзвуки еврейского учения о человеке: у него (у меня, тебя – у всех) две души: животная и божественная.

«Человек верит, пока он жив, а не наоборот – жив, пока верит. Как ни крути, жизнь, как бы это сказать, важнее веры, нашей ли, вашей ли» («Очарованье сатаны»; 5,106) – это говорит уже не еврей, а литовец Ломсаргис еврейке Элишеве, которую он прячет от оккупантов-нацистов, и в его речах также чувствуется влияние еврейской веры. И там же объевреившаяся полька Данута-Гадасса объясняет сыну Иакову, когда он называет волчьими их времена: «- А ты что думаешь – при царе, в моей молодости, они были овечьи? У каждого времени свои клыки, как у той овчарки из гомельской подворотни. Но нечего сваливать на времена, не они на нас охотятся, и не они нас преследуют из-за того, что им наши носы не по нраву, а люди» (5,128-129).

Что-то чересчур увлёкся я афоризмами Кановича. Да ведь на самом деле их куда больше! Многие из них со временем, как реченья Грибоедова, имеют шанс «войти в пословицу» (Пушкин о стихах «Горя от ума»).

Художественное мастерство писателя несомненно и, как уже сказано, от раннего творчества к позднему только совершенствуется. Повествовательные приёмы в его произведениях многообразны и весьма эффективны. Тут и уподобления, иной раз блестящие; и портретные характеристики; и пейзажные описания, так сказать, коленопреклонённые, порой обретающие значение пейзажей-символов; и лейтмотивные образы наподобие «вельможного каштана» в «Продавце снов» (вспоминается дуб Андрея Болконского из «Войны и мира»); и содержательные оксюмороны: «богатые счастливые нищие» в романе «Улыбнись нам, Господи» (3,514), или: «Бог зачастую даже ведьму и ангела укладывает в одну постель» («Йосл Гордин, везунчик»; 4,697), или: Данута-Гадасса «безмолвно и неистово (выделено мною - М.К.) совестила всесильного Господа Бога, который карает не тех, кто заслуживает кары, а тех, кто достоин Его любви, защиты и снисхождения» («Очарованье сатаны»; 5,219); или, наконец, звукоподражания, интонационные повторы и лирические концовки, часто напоминающие стихи в прозе. Всё это имеет целью избежать монотонности повествования, обогатить его эмоционально, сблизить с фольклором, всегда актуальным для прозаика – реалиста и психолога, каким является Григорий Канович.


Напоследок обещанное славословие дизайну рецензируемого пятитомника (составитель и редактор Ольга Канович, автор иллюстраций Марк Канович, оформление Йокубаса Яцовскиса). Они поразительно красивы, эти тома в твёрдой обложке коричневого цвета с шагреневой поверхностью, с милыми рисунками-эмблемами чёрного цвета, с золотыми надписями на корешках: «Канович» и номер тОма..ТомА отличаются изрядной толщиной и по этому признаку сходны с «Анной Карениной» и «Гаргантюа и Пантагрюэлем». Среднее количество страниц одного тома – почти 666! Такую «книжицу» лёжа не почитаешь,- это не чета «тонкошеим» детективам и триллерам в излюбленной современной манере. Зато в данном случае мы имеем идеальное совпадение «формы» с «содержанием»!

Резюмируя, можно сказать: проза Кановича – без преувеличений – выдающийся вклад в русскую словесность, посвящённую евреям. Мне кажется, что ничего подобного до сих пор не существовало на русском языке. Вот ещё один достойный кандидат на Нобелевскую премию по литературе. Не знаю, впрочем, достойна ли сама эта премия такого лауреата: ведь в последнее время она присуждается кому попало, с учётом не столько реальных достоинств премируемых художественных произведений, сколько из чистого политеса.

Да продлятся годы писателя Григория Кановича!

Ноябрь-декабрь 2016

______________

*) Так: «Вспоминаем – следовательно, существуем» - названа моя рецензия на сборник Г.Кановича «Лики во тьме» (см.«Еврейский камертон», август 2002).
Количество обращений к статье - 2479
Вернуться на главную    Распечатать
Комментарии (5)
Лина, Иерусалим | 31.12.2016 20:25
Спасибо прекрасному писателю Григорию Семёновичу Кановичу за честную и высокую литературу. Дорогой Григорий Семёнович! Будьте здоровы и благословенны вместе с Ольгой Макаровной и всеми близкими долгие-долгие годы.
Спасибо Михаилу Копелиовичу за отличную исследовательскую статью.
Спасибо Литве за щедрый дар.
Всем порядочным людям - здоровья и удачи в 2017 году.
Абрам Торпусман, Иерусалим | 29.12.2016 23:29
Пятитомник избранной прозы замечательного писателя Григория Кановича вдохновил Михаила Копелиовича на апологетические заметки. Это ещё не рецензия - только подступы к ней. Не сомневаюсь, критику хочется ещё много чего сказать о выдающемся мастерстве Кановича, и эти слова будут сказаны и услышаны.
Моё восхищение и благодарность вызывают не только пять великолепных томов, изданных в Вильнюсе, но и этот адекватный отклик Копелиовича. Здоровья и успехов писателю и критику! И редакции "Мы здесь" большое спасибо.
Зиси Вейцман, Беэр-Шева. | 27.12.2016 15:48
Я хорошо помню то золотое время, когда Григорий Семенович присылал мне из Вильнюса на Дальний Восток,а затем в Самару-Куйбышев - места, где я жил-служил, свои книги. Вместе со мной они перебрались в Израиль и стоят на почетной полке. Целый еврейский мир, и не столь важно на каком языке написаны эти книги, ведь их персонажи все равно говорили на идиш.
Здоровья и долголетия Вам, Григорий Семенович, и Вашей супруге! Зайт гезунт ун штарк!
Авром Бейскер | 27.12.2016 13:06
Спасибо.
"осознание... своей идентичности – принадлежности к еврейскому народу" - хорошо сказано о чувствах, которые пробуждает проза Кановича, повидимому, последнего классика идишской литературы.
Биз 120 Вам и Григорию Кановичу !
Гость | 26.12.2016 17:18
Отличная рецензия. Спасибо!

Добавьте Ваш комментарий *:

Ваше имя: 
Текст Вашего комментария:
Введите код проверки
от спама
 
Загрузить другую картинку

* - Комментарий будет виден после проверки модератором.



© 2005-2017, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com