Logo
10-25 июня 2017


 
Free counters!
Сегодня в мире
19 Июн 17
19 Июн 17
19 Июн 17
19 Июн 17
19 Июн 17
19 Июн 17
19 Июн 17










RedTram – новостная поисковая система

На еврейской улице
Эммануил Казакевич
и еврейский театр
Иосиф Колин-Гросс

В середине 1933 года Комитет по делам искусств при Совете народных комиссаров РСФСР принял решение об организации в Биробиджане государственного еврейского театра (БирГОСЕТ) на базе выпускного курса еврейской театральной школы-студии.

Признаюсь, что это решение меня не очень обрадовало - очень хотелось остаться в ГОСЕТе, в Москве; я уже полюбил репетиции спектакля по драме Д. Бергельсона «Мидат a-дин» (« Мера строгости»)., отвечавшего потребностм нового времени, с которого начался новый этап в театре в связи с приходом Ш. Михоэлса, Не хотелось расставаться с любимыми учителями, зданием театра на Малой Бронной. Соломон Михайлович Михоэлс меня успокоил, сказав, что это решение меня не касается. Но назначенный директор биробиджанского еврейского театра Эммануил Казакевич решил иначе.

С этим удивительным, необыкновенным человеком мне посчастливилось длительное время дружить и работать. До того, как с ним лично познакомиться, я уже был наслышан о юном еврейском поэте из Харькова – Эмме Казакевиче. Я с удовольствием слушал истории. которые рассказывали Михаил Шапиро и другие студентв студии о его эрудиции, о его стихах. Слеланные им переводы произвелений Гейне хорошо знали студенты театральной школы-студии. Мы были наслышаны о проказах харьковской компании литераторов, среди которых особенно выделялись Биньомин Рискинд, Файвл Сито и Эмма Казакевич, сын известного деятеля культуры Генаха Казакевича, бывшего в то время главным редактором харьковской республиканской газеты «Дер штерн».

Эммануил Казакевич был влюблен в Биробиджан, тайгу, которым посвятил много произведений, и своей любовью к этому краю заразил всех молодых актеров, окончивших школу-студию при Московском ГОСЕТе.

Казакевич был организатором и первым директором Биробиджанского театра. Он не был директором в обычном понимании этого слова и никоим образом не сочетал в себе функции бездушного администратора.

На Красной Пресне, в Доме культуры имени Ленина находилась база организованного БирГОСЕТа. Из кабинета директора раздавались смех, чьи-то громкие возгласы, аплодисменты. На письменном столе, диване, табуретках и даже на полу сидели молодые артисты нового театра. Посреди комнаты стоял высокий юноша в роговых очках, с худощавым лицом, увенчанным красивой прической. Он читал стихи. Не только лирические, но и иронические – эпиграммы, каламбуры – в общем, замечательные вирши. И все это наш директор - Эммануил Генрихович Казакевич.

Эм.Казакевич в Биробиджане. 1932 год

Руководители такого сорта встречаются нечасто. Представьте себе, что этот высокий, чуть сутуловатый и близорукий молодой человек, поэт-лирик, решал большие организационные вопросы, которые возникали перед таким сложным организмом.как новый театр. Задачи были нелегкие, и первая, главнейшая из них – укомплектовать труппу. Мы же, группа неискушенных артистов, приехавшие из театральной школы-студи, были лишь ее ядром, и поэтому театр должен был включить в свой состав опытных мастеров. Таковых можно было заполучить лишь из действующих еврейских театров. Только энтузиазм, романтика и необыкновенная влюбленность в профессию смогли повлиять, чтобы некоторые актеры покинули такие большие города как Киев, Одесса, Минск, Москва, и отправиться в далекий Биробиджан.

Этот мечтательный парень в кожаной куртке, постоянно погруженный в свою поэзию, должен был организовать производственный процесс театра, оборудовать технические и подсобные цеха, обеспечить дровами, гвоздями, материалами для оформления сцены, пошить для артистов костюмы. Достать и сделать перечисленное в те годы было так же трудно, как поднять гору, и Казакевич ее поднял. Стоял 1933 год.

Перевести целый театр из Москвы в Биробиджан, обеспечить людей жильем, открыть в новом здании первый театральный сезон – было непосильной задачей даже опытному администратору, и Казакевич все эти задачи решал. Решал смело, с юношеским задором, не теряя чувства юмора и добродушия.

Вагонов для перевозки своего оборудования и имущества театру не давали. На официальные бумаги, отправленные в наркомат (министерство), пришли отрицательные ответы. Тогда Эммануил Казакевич, придя в наркомат, прямо в кабинете ответственного работника, стал читать стихи. Ответственный товарищ, как оказалось, был поклонником поэзии…И бумаги тут же были подписаны.

Здание БирГОСЕТа. Архивное фото

Этот странный директор не имел помощников. Он все делал сам. Я не могу припомнить, чтобы Казакевич таскал с собой портфель. У него его просто не было. Как не было и секретаря, К нему в кабинет обычно заходили запросто – без стука в дверь, без «доклада»…

Вспоминаю, как год спустя (он уже тогда не был директором) после прихода Эммануила в театр по какому-то делу, его остановила вышколенная секретарша а и спросила: «Вы к кому?». Казакевич на нее с удивлением взглянул и ответил: «К директору». «Кто вы и как вас представить?- выпытывала секретарша. – «Александр Македонский», - ответил Казакевич, развернулся и ушел.

Мои репетиции в ГОСЕТе здорово мешали репетициям пьесы «Интервенция», которую мы готовили в Биробиджанском театре. Казакевич много раз говорил с Михоэлсом об этом, но Соломон Михайлович упрямо стоял на своем и не освобождал меня от репетиций в ГОСЕТе при том, что я уже официально был связан с БирГОСЕТом. Как-то раз ко мне подошла Фаня Ефимовна, секретарь театральной школы-студии, которая к тому же тогда занималась делами Биробиджанского театра, предложив мне: «Если хочешь получить аванс, подпиши договор с Биробиджаном»… Мне еще никогда не приходилось подписывать контракты, и не думая о последствиях, я поставил свою подпись и получил аванс.

Помню первое собрание коллектива БирГОСЕТа в фойе Московского ГОСЕТа и яркую речь Эммануила Казакевича. После собрания Соломон Михайлович дал согласие на мое пребывание в Биробиджане: «Пусть Штофенмахер (моя фамилия) едет в Биробиджан, но только на один сезон…» Но затянулось это не на один, а на целых тринадцать сезонов.

Вспоминаю один из вечеров в ДК им. Ленина на Красной Пресне. В кабинете Казакевича особенно шумно. Составляется первая афиша нового театра. Вдруг ко мне обращается Эмма: «Иосиф, следует подумать насчет твоего псевдонима. Что это за актерская фамилия Штофенмахер? Представь себе, что в конце спектакля некоторые театральные поклонники -психопаты будут тебя вызывать на сцену, и в зрительном зале лишь будут слышны неблагозвучные окончания твоей фамилии: «…ма-хер! .. ма-хер!..» И тут все коллеги хором стали подсказывать мне псевдоним. Назывались самые красивые и звучные фамилии. Я их все обдумывал, но всерьез не принимал. Когла через несколько дней принесли отпечатанную афишу, своей настоящей, от рождения, фамилии на ней я не отыскал. Вместо Штофенмахера стоял псевдоним, который придумал Казакевич: Гросс. Кстати, не только у меня появилась новая фамилия. Тогда в нашем новом коллективе вообще еще не было ни бутафора, ни техника-осветителя, но в афише я прочитал: бутафор – Дальний, техник-осветитель – Фриц. Когда я спросил директора, что все это значит, он хитро подмигнул и ответил: «Для солидности»…

Я описываю все так подробно, поскольку мне и всем его друзьям дорог каждый штрих, который характеризует этого удивительного человека. Нет, мы тогда не знали, что из этого юного поэта, писавшего стихи по-еврейски, шутника, юмориста вырастет в будущем большой советский писатель – Эммануил Казакевич.Тогда он был нашим директором, и мы не знали, что во время войны он станет бесстрашным разведчиком. Когда я читал его лирические стихи, то не представлял, что читаю стихи будущего советского прозаика, который на романтически-эпический лад опишет Великую отечественную войну и станет основоположником многих важных тем в русской литературе.

Закончив с пребыванием на должности директора, Казакевич попрощался с нами и на память подарил театру свои прекрасные переводы пьесы Карла Гуцкова «Уриэль Акоста» и собственной комедии «Милх ун hоник» («Молоко и мед»). Он ушел из театра, но остался нашим большим другом. Эмма был хорошим товарищем и в трудных жизненных обстоятельствах оставался простым и сердечным и тогда, когда его имя стало известно в мире. Чувство юмора и озорство его сопровождало и тогда, когда его повести «Звезда», «Двое в степи», «Синяя тетрадь», роман «Весна на Одере» и другие произведения принесли ему огромную славу.

Не могу забыть ночь, которую я провел в Киеве во время наших гастролей. Словно мальчишка, он тогда сидел на полу, сняв очки, и говорил, не переставая, о литературе, театре, драматургии. Эмма очень любил театр и мечтал писать для сцены. В Кисловодске, где мы также оба отдыхали, он рассказал сюжет комедии, которую собирался написать. Комедия должна была называться «Дэр гендзэнэр фэдэр» («Гусиное перо»).

Однажды во время совместной прогулки он остановился у старого дуба и произнес: «Видишь, как несправедливо устроен этот мир – когда-нибудь нас не станет, а это старое дерево будет стоять на этом же месте».

Осенним утром, приехав в театральную школу-студию в Столешниковом переулке, я застал группу актеров, приглашенных на работу в БирГОСЕТ. В коридоре было шумно и оживленно. Вижу Ефима Гельфанда со своим маленьким сынишкой Феликсом на руках. Гельфанд - бывший студент театрального училища, сейчас известный артист Одесского еврейского театра. А вот Яков Абрамович из харьковского еврейского театра – красивый, рослый артист, с ним рядом – его жена, Ольга Евгеньевна, с их мальчиком по имени Буба.

В углу коридора тусуется несколько человек. Артисты из Харькова Эпштейн и Островский «помирают со смеху» - они слушают анекдот, который низкорослый мужчина с лысиной, как у Михоэлса, что-то рассказывает. Кто же это? Комедийный артист из Одессы Юда Гуревич (Котойнти), любимец Марка Рубинштейна. Здесь же стоит высокий седовласый пожилой человек, запомнил его интересное имя - Власко. Он удивительно играл роль Голема, персонажа еврейской мифологии. С сиплым басом хриплым басом и папиросой в губах стоит Иосиф Гуревич (брат Котойнти) и читает стихи Пастернака в своем переводе. Иосиф Гуревич станет позже известным переводчиком произведений еврейской литературы. С огромным успехом он перевел на русский язык современных еврейских поэтов, а также наших классиков – Шолом-Алейхема, Ицхока-Лейбуша Переца, Менделе-Мойхера Сфорима.

Сбоку у окна сидит худой человек. Он очень тепло одет. По-видимому, простужен. Тонкой пипеткой он пытается закапать капли в нос. Это художественный руководитель Биробиджанского театра Марк Аронович Рубинштейн…

«Советиш Геймланд», № 8, 1973
Перевод с идиш: Зиси Вейцман, Беэр-Шева

Количество обращений к статье - 576
Вернуться на главную    Распечатать
Комментарии (3)
Яков Дехтяр | 03.02.2017 09:49
Здорово!
Гость Халфина Инна Москва | 24.01.2017 13:10
К своему стыду, о театральной деятельности Эм. Казакевича ничего не знала, поэтому спасибо за воспоминания еврейского актера Колина-Гросса Все великолепные романы, повести и рассказы Казакевича читала. Его поэзию читала в переводах, но русскую прозу этого писателя ставлю выше.Возможно, от того, что идиш не знаю. Опять же, к стыду.
Книгочейский | 20.01.2017 18:18
Удивительное дело! Благодаря неутомимому автору, главка воспоминаний И. Колина-Гросса возвращена читателю на языке оригинала. И как не пожалеть, что "Записки еврейского актера" Иосифа Колина, печатавшиеся лет 20 тому назад в "Еврейском камертоне"
(Т.-А.), вряд ли, появятся в доступном Интернете. Переводчику "А шэйнем данк!"

Добавьте Ваш комментарий *:

Ваше имя: 
Текст Вашего комментария:
Введите код проверки
от спама
 
Загрузить другую картинку

* - Комментарий будет виден после проверки модератором.



© 2005-2017, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com