Logo
11-18 авг. 2017


 
Free counters!
Сегодня в мире
16 Авг 17
16 Авг 17
16 Авг 17
16 Авг 17
16 Авг 17
16 Авг 17
05 Авг 17









RedTram – новостная поисковая система

Парк культуры
Кому улыбается Ева?
Владимир Иванов-Ардашев, Хабаровск

Возможно, фотография этой молодой и симпатичной женщины, которую я запечатлел восемь лет назад при открытии хабаровского «Музея Амура», покажется и легкомысленной, но у меня вызывает ассоциацию с библейским Эдемом, где Ева еще не догадывалась о горькой участи многих женщин, брошенных в пучину российского лихолетья.


Об этом я упомянул в романе «Судьба оружейников», фрагмент которого мой давний и добрый знакомый Леонид Школьник недавно опубликовал на сайте журнала «Мы здесь». Там, напомню, речь шла о провинциальных музейщиках и журналистах, вспоминающих о своих духовных и этнических корнях. В том числе и библейских, как я их называю. И нить эта проходит через всю книгу, добавляя грусти в воспоминания персонажей. Хотелось бы предложить читателям фрагмент, где молодые супруги, работающие в оборонной промышленности, приобщаются к теме, прежде запретной, но, оказывается, сберегавшей их не только в былом, но и, надеюсь, в грядущем мире, каким бы суровым он ни был. Книгу эту я подарил библиотеке Института Яд ва-Шем в Иерусалиме, где ее приняли, и это мне как автору особенно дорого.

Главы из романа «Судьба оружейников»,
изданного в Хабаровске в 2013 году


…А родственники жениха оказались не такими, как она ожидала. Хотя и добрыми, деликатными. Пережившими Холокост. И слово это Марина уже слышала. Но Андрюша пояснил, что есть и другие слова с таким же значением — Шоа, Катастрофа. И если когда-нибудь услышит их в кинофильме, поймет, о чем речь. Будущие родственники приняли ее как свою. Особенно обрадовалась Наташа, младшая сестренка, бросившаяся на шею, расцеловавшая и тут же умчавшаяся на тренировку. Она была фигуристкой, училась в десятом классе и танцевала на льду с пареньком по фамилии Рабинович. «О, и тут Рабинович!» — подумала Марина, представив, с каким бы восторгом восприняла это заводская подружка Шурочка, потомственная сибирячка, почему-то возлюбившая писателя Шолом-Алейхема, который по паспорту тоже был Рабиновичем.

А родители Марины даже не обратили внимания, русский ли жених или какой другой. Лишь бабушка Настя, которую навестили пару недель назад, украдкой поинтересовалась, а парнишка… того, не с еврейскими ли корнями?

— Ну и что? — пожала плечами Марина.
— Да так, ничего! — бабуля была отменным дипломатом и тут же стала нахваливать, какие башковитые и хозяйственные, эти… ну, ты понимаешь… с пейсами.
— А где ты, бабуля, увидела пейсы? — возмутилась Марина.
— Ну, это я так, образно! — и старушке захотелось увидеть на свадьбе умудренного жизнью старичка в черной шляпе, с бородой и обязательно с длинными пейсами, чтобы расспросить его о тайнах мироздания.

Но раввина на свадьбе не оказалось. Как не было и православного батюшки, тибетского ламы и таежного шамана, а были ветераны с боевыми наградами и веселая молодежь, вчерашние комсомольцы. И все лихо отплясывали, шутили, кричали молодым «горько»! И все пролетело в одно мгновение. А потом они с Андрюшей вернулись в свой белокаменный город и приступили к трудовым будням.

х х х

«И как там сейчас мой Андрюша?» — думала с беспокойством Нина Александровна, решившая навестить сына и невестку. События последних дней сильно тревожили, и она отправилась на выходные в городок оружейников, благо до него из краевого центра было всего километров двести и автобусы ходили исправно.

В пути невольно прислушивалась к репликам мужчин, сидевших сзади.

— Расстреляли прямой наводкой, как на учениях.
— И дыма до чертовой матери.
— Да, специально стреляли, чтобы поджечь.
— Верно! И чтобы никаких улик. Мол, сгорел архив — и дело с концом. А потом на танкистов спишут. Дескать, попали случайно не в ту комнату.
— Это уж точно…

Так же рассуждали и свекор с мужем, когда накануне смотрели по телевизору репортаж, где московские зеваки радостно свистели и улюлюкали вблизи танков, стрелявших по парламенту. И как бывшие офицеры, старшие Чепиковы выражались зло, ругали реформы, сгубившие армию.

«Хорошо, что Андрюша не офицер, — подумала со вздохом Нина Александровна, — сейчас бы тоже ругался, да еще где-нибудь в чистом поле…»

И эту фразу о чистом поле, как заклинание, слышала каждый день в окружном военном госпитале, где работала медсестрой. Так говорили женщины, чьи сыновья служили в Германии, а потом их спешно вернули в Россию, не дали квартир и они до сих пор мыкаются по родным и знакомым, а то и вовсе оказались на улице. Но еще тяжелее ребятам-афганцам, шоркающим на костылях по больничным коридорам. Вот они-то и были самым тяжким укором. И каково им, безногим десантникам, танкистам, саперам обивать пороги чиновничьих кабинетов? Как создать семью? Такого и врагу не пожелаешь.

А ведь когда-то, выходя замуж за высокого и симпатичного лейтенанта Володю Чепикова, Нина мечтала, что муж дослужится до полковника, а может и генерала, да и будущий сыночек тоже станет офицером. Не вышло. Ибо какой-то злой рок, тяготевший над семьей Чепиковых, вначале увлекал офицерской романтикой, а потом бросал в чистом поле. Том самом злом и неприкаянном чистом поле, уже ставшем символом российского офицерства.

И такая же унылая, заболоченная низина с пожухлой травой и покосившимися телеграфными столбами мелькала сейчас за окном автобуса. «Для пехотинцев это погибель!» — сказал бы свекор Семен Игнатьевич, бывший фронтовой разведчик. И Нина Александровна украдкой перекрестилась. Не дай бог, снова война. И хоть бы Андрюша, сынок, поскорее забыл о своем увлечении оружием, пусть даже старинным, и перестал ходить в тир, стал обычным семьянином. Последнее, кажется, сбылось, и она хотела, чтобы невестка Мариночка поскорее ушла в декрет, родила ребеночка, а уж они, родители, обязательно помогут.

И Нина Александровна улыбнулась, представив будущего малыша.

Вспомнила и свое детство, проведенное в нищем таежном селе. Было это при Хрущеве, которого земляки люто ненавидели. Может, заключенным он и сделал поблажку, выпустив из сталинских лагерей, но крестьян и военных согнул в бараний рог. Армию при нем сокращали миллионами. И хотя офицерам давали скромную пенсию, лучше бы не давали, а помогли получить новую профессию, ибо молодые капитаны и майоры, уцелевшие на войне, искали работенку попроще, чтобы не урезали пенсию. И, конечно, не забывали о фронтовых ста граммах, крепенько выпивали.

Отец Нины, тоже участник войны, работал в сельской школе и однажды остолбенел, увидев, как на уроке ученики старательно выкалывали глаза фотографиям Хрущева в учебниках. Хотел отругать, но мальчишки искренне удивились: а вы что, Александр Георгиевич, не знаете, что Хруща скинули?!

Знал-то отец многое, испытал на своей шкуре, когда чудом уцелел на фронте после минометного обстрела, и его, тяжело раненного, вытащили с нейтральной полосы, где он, будучи снайпером, действовал в одиночку. Отличным стрелком был и его отец. И оба до войны работали охотниками, добывали зверя в тайге. А потом ушли на фронт, где старший погиб, а младший потерял ногу. И, будучи инвалидом, отец сеял разумное, доброе, вечное в деревенской школе. Жили бедно, хотя скромная учительская зарплата, наверное, казалась роскошью многим землякам, прозябавшим в колхозе. И Нина Александровна на всю жизнь запомнила, как зарастали травой деревенские огороды, и разрешалось вскапывать лишь самую малость, откармливать только одного поросенка, иначе штраф. Конечно, колхозники украдкой выращивали и других поросят, и когда приезжали проверяющие, загоняли живность подальше в огород, где поросята, затерявшись в картофельной ботве, довольно похрюкивали. И проверяющие делали вид, что не замечают, получая за это кусок сала и бутылку самогонки. Село пустело, молодежь разъезжалась, хотя сделать это, не имея паспорта, было трудно. Паспорта у колхозников появились позже, а до этого, как крепостные, горбатились в селе, завися от воли начальства. Зато в газетах трубили о грядущем коммунизме, обещая его к восьмидесятому году…

Так, на тощем горбу колхозников, и въезжали в светлое будущее. А в городах было чуть легче. И рослая блондинка Нина Астахова, окончив медицинское училище, устроилась в окружной военный госпиталь, где вскоре приглядела среди хромавших на костылях парней симпатичного лейтенанта Володю Чепикова, попавшего в аварию на спортивном мотоцикле. Позже он вновь загремел в госпиталь, но к тому времени уже был сынок Андрюша, и Нина Александровна настояла, чтобы муж бросил эти опасные мотогонки. И капитан Чепиков, несмотря на лихой и задиристый нрав, подчинился. А майором так и не стал. Ибо на Ближнем Востоке грянула Шестидневная война, и к некоторым офицерам, даже с русскими фамилиями, стали приглядываться. И свекор Семен Игнатьевич, кавалер многих боевых наград, перестал ходить на собрания ветеранов, где клеймили позором ближневосточных агрессоров. Сидя за бутылкой водки с Нининым отцом, приезжавшим в гости, Семен Игнатьевич мрачно сетовал, что, было дело, снимал по ночам вражеских часовых, когда ходил в разведку, но чтобы речи толкать и клеймить кого-то позором такому не сподобился. И оба мужика, вспоминая былое, называли себя разведчиками и снайперами, а не какими-то абстрактными участниками войны, коими стали именовать фронтовиков.

Нина Александровна не любила таких разговоров. Особенно, когда в воспоминания ударялся свекор Семен Игнатьевич. Вообще-то его звали… Семеном Иосифовичем Эрлихом, но это — в раннем детстве, в Забайкалье, где был один необычный район, прозванный в старину «забайкальской Украиной», и куда еще при царе Петре Первом ссылали пленных шведских солдат, мятежных украинцев и воинственных курдов с иранцами, искавших убежища в России и тоже встревавших в российскую смуту. Вот такая гремучая смесь была в крови Эрлихов, которую Андрюша, сынок, дотошно изучал в архивах, восстанавливая утраченную родословную.

Район этот в начале тридцатых годов раскулачили, выслав крепких хозяев на Енисей и не пощадив даже бывших чекистов и красных партизан, ставших зажиточными хлеборобами. Выслали и Эрлихов, многие из которых были женаты на еврейках. Только называли их в селе турчанками и персиянками, и были они православными, как бабушка Рива, кою в девичестве привез из Ирана лихой дед, служивший в шахской гвардии. Дедом он был для свекра Семена Игнатьевича, а вот Андрюше, сыночку, приходился еще более давним предком. И его лихая кровь, видно, передалась потомкам. Особенно Иосифу Эрлиху, отцу свекра, ставшему бойцом чекистского отряда и сражавшемуся с белыми в гражданскую войну.

О чекистах позже говорили всякое, но тот самый батальон ГПУ, в котором служил Иосиф Эрлих, действовал в Дальневосточной республике, на чужой территории, подчиняясь только московской Лубянке. И эта обособленность, секретность позже сыграла роковую роль в судьбе закордонных чекистов. Попал за решетку и Иосиф Эрлих, поскольку его отца, участника Русско-японской войны и Георгиевского кавалера, причислили к богатеям. Но отсидел недолго, вышел на свободу и… бесследно исчез. Скрылся в соседней Маньчжурии, как шептались земляки. И оставил вдовой молодую жену с детишками. И матушка свекра оказалась единственной из большого семейства Эрлихов, которую не выслали в Сибирь. Позже на ней женился бывший сослуживец мужа и тоже чекист, усыновивший детей. Так Семен Иосифович стал Игнатьевичем. И Чепиковым, по фамилии отчима. Был комсомольцем, хотя родственникам кулаков путь туда был заказан, а накануне войны попал в диверсионную школу, откуда — прямиком на фронт. Стал коммунистом, и билет этот хранил до сих пор, хотя горечь в душе на прежнюю власть таил немалую, тоскуя об отце, пропавшем в русской Маньчжурии.

А та самая прабабушка Рива, или Ревекка, прожила больше ста лет. И когда они с Володей в шестьдесят четвертом женились и приехали в гости, старушка была совсем ветхой и с такой типичной внешностью, что Нина Александровна даже опешила: «Так вот ты из кого, Володя!». «Ну да, на одну восьмую» — спокойно ответил муж, хотя со своей славянской внешностью, доставшейся от матери-блондинки, не очень-то походил на отца Семена Игнатьевича, тот был смуглее, богатырской комплекции и с такой роскошной гривой, что смахивал на библейского пророка. Правда, без бороды. И свекровь, царство ей небесное, зорко следила, чтобы муж чаще брился, коротко стригся и поменьше болтал о своих южных корнях. Но когда у мужика рост под два метра, трудно оставаться незамеченным. И такими же рослыми были муж Володя и сынок Андрюша, разве что Наташенька, доченька, была малышкой, но такая веселая и задиристая, что даже долговязый Эдик Рабинович, ее партнер по фигурному катанию, слушался беспрекословно.

«Ох, Нинка, и натерпишься ты со своим благоверным!» — качал головой отец Александр Георгиевич, когда узнал подробности. Впрочем, свата своего, Семена Игнатьевича, крепко уважал, и оба ветерана частенько засиживались за бутылкой водки, вспоминая войну.

Вспоминал свекор и свою бабушку Риву, единственную ниточку, связавшую его с далекими предками, языка которых не знал, как и обычаев, неловко чувствуя себя среди тех, на кого походил обликом.

«Да ладно, дедуля, нечего стесняться!» — уговаривала его внучка Наташенька. И все просила рассказывать о прабабушке Риве, ставшей при крещении Феодорой.

Так детки узнали о старинном забайкальском селе, где их предки Эрлихи жили два столетия, а потом оказались — кто в Сибири, кто в русской Маньчжурии. И эта самая Маньчжурия могла выйти боком сыночку Андрюше, вздумай он стать офицером. А он хотел. Но дед и отец уже крепко сомневались насчет военного училища, ведь снова повеяло холодком, как в начале пятидесятых, когда товарищ Сталин вдруг нацелил взор на неких безродных космополитов, у которых, вообще-то, родословная была куда внушительнее. И такую же зоркость проявили в конце шестидесятых. И капитана Владимира Чепикова быстрехонько спровадили на гражданку. Причина веская — вновь получил травму на мотогонках. С тех пор муж сильно прихрамывал. И когда сынок Андрюша тоже решил стать офицером, да еще в некоей элитной структуре, где требовалось знание восточных языков, старшие Чепиковы лишь грустно покачали головой, ибо знали, что такая карьера парню не светит. И тогда сынок выбрал профессию историка и журналиста, что тоже неплохо…

х х х

Вскоре им прислали видеокассету, и Марина устроила вечерний просмотр, пригласив в гости Шурочку и Люсеньку, заводских подружек и соседок по общежитию. Андрей тоже присутствовал, подумав, что трем голубушкам в их крохотной комнатке уж очень тесно.

Запись была долгой, на целый час, где свадьба в кафе явилась во всех подробностях.

— А ты говорила, в узком семейном кругу, — пробурчала Шурочка, подсчитав в уме количество гостей.
— Ну, так вышло, — Марина пожала плечами, добавив, что музейщики и журналисты — ребята славные, не будешь же от них отмахиваться.
— Оно и видно! — согласилась Шурочка. И тут же стала комментировать девичьи наряды:
— А эта блондиночка кто?
— Наташа, Андрюшина сестричка.
— Миленькая! А эта рыжая кто?
— Олеся, директриса музея, тоже из оборонной промышленности, моя свидетельница.
— Сразу видно, вертихвостка. А это кто, тоже свидетель? Сундук какой-то!
— Зато депутат и бизнесмен, владеет ресторанами.
— Ну, тогда… хороший человек. Надо бы познакомиться.
— Торопись! А то эта рыжая приберет к рукам.
— Вот чувырла! Сразу видно, хищница. А это кто? О! Какой колоритный дедуля! Вылитый… Шолом-Алейхем, только с орденами.
— Вообще-то это мой дед, — усмехнулся Андрей.
— Да? Что-то не похож, ты ведь блондин.
— Так это я в бабушку. У нас в роду все женщины — блондинки. Мама, сестренка. Теперь вот и Маринка…
— Ну, значит, и детишки у вас будут белобрысыми! — резонно заметила подружка.
— Ой, Шурочка, какая ты умная! – поморщилась Марина. Шурочкины плоские шуточки ей уже порядком надоели, но у Андрея, прошедшего школу краевой молодежной газеты, был стойкий иммунитет на любую глупость.

А вообще, подумал он, Шурочка права. Мужчин в их роду всегда тянуло на блондинок. Особенно деда, который при виде блондинок сразу приосанивался, распрямлял могучие плечи. И однажды, когда внук уже был студентом, увидел у него на столе заграничный журнал, полистал с усмешкой. И вдруг… побледнел при виде роскошной девицы с длинной косой, укрывшейся голенькой в камышах.

— Что, дедуля, потянуло на эротику? — пошутил Андрей.

И дед взорвался:
— Да я на эту эротику вот как насмотрелся! — и чиркнул себя ладонью по горлу, словно убирал вражеского часового. И потом, немного успокоившись, рассказал внуку, как в войну, будучи в разведгруппе, проник на какой-то странный объект, где мертвые евреи и русские лежали в каморках, а рядом — медицинские инструменты, кинокамеры. И еще несчастная немецкая проститутка с длинной косой, над которой, оказывается, тоже проводили эксперименты. И потом ее роскошная белая коса стала доказательством на судебном процессе над нацистскими преступниками, и дед с ненавистью добавил, что придушил бы таких врачей собственными руками.

А ручищи у деда были могучие. И выпивал крепко. И как бывший фронтовик, кавалер многих орденов, сказал Марине:
— Запомни, девочка, есть евреи — обычные люди, а есть и такие, кого называют… ну, этим нехорошим словом, ты знаешь каким, так они в любом народе…

Вот такой краткий этнический ликбез и провел для Марины перед свадьбой упрямый дед Савелий Игнатьевич, в котором текла еврейская, шведская и русская кровь, и который прошел войну от начала до конца.

— Ну, твой дружок и учудил! — рассмеялась Марина, когда девчата ушли и они просмотрели на видеомагнитофоне еще одну запись, тоже со свадьбы, но уже смонтированную и озвученную Славкой Векшиным, приятелем Андрея еще со школьной поры.

Запись была коротенькой, но такой необычной и волнующей, что Марина, как девчонка, вцепилась в Андрея и стала тормошить, тискать. А на экране две задорных блондинки, Марина и Наташа Чепиковы, лихо отплясывали «Хава нагилу», еврейский танец! Ну да, на свадьбе было и такое, но когда сюжет построен на одном этом танце, внезапно сменившемся грустной песней на идише, к горлу подступил ком. И Андрей, не знавший ни идиша, ни иврита, а лишь смутные семейные предания, вдруг подумал, а ведь когда-то и его предки, служившие в Персии, привезли с чужбины смуглолицых и застенчивых жен. И пытался представить этих иранских, курдских и еврейских девушек, своих будущих прабабушек, робко приглядывавшихся к русским обычаям. И поначалу представлял так, будто его лихие прадеды привозили невест в седле, как и полагалось отважным казакам, но, повзрослев, понял, что все было куда проще: женщины ехали в кибитках, с младенцами на руках, а их храбрые мужья поглядывали по сторонам, удивляясь незнакомым местам…

х х х

По выходным ездили в соседний город, к Марининым родителям, и возвращались с сумками, полными продуктов. По сравнению с нищим девяносто первым, когда в магазинах было шаром покати, нынче прилавки ловились от импортных продуктов, зачастую дорогих и невкусных, а вот домашние соленья-варенья, приготовленные заботливой мамочкой, были особенно вкусны, и Марина нагружала Андрюшу, как ишака, да еще шла рядом, шутливо приговаривая: вот так, милый, иметь свою дачу!

Помогала и бабушка Настя, папина мама, решившая превзойти невестку в заботе о Мариночке, своей единственной внучке. И когда та была еще студенткой и приезжала на каникулы, водила по магазинам, скупая дефицитные тогда товары.

— Ты, Маришка, главное не зевай, пристраивайся за мной! — командовала она и ловко вклинивалась в любую, даже самую безнадежную очередь. А Марина со своим баскетбольным ростом покорно плелась следом, сгорая со стыда.

Скупали все: стиральный порошок, мыло, соль, спички. Даже спиртное, и то бабуля умела припрятать, как самую ходовую валюту. А пару лет назад, в самый канун замораживания в сберкассах денежных вкладов, догадалась снять все накопления и купила любимой внученьке кожаное пальто с лисой-чернобуркой, такую же роскошную лисью шапку, сапоги итальянские на высоких каблуках. А другие старушки понадеялись на государство и… остались ни с чем, до сих пор плачут, бедненькие.

— Это меня, наверное, господь надоумил, — высказала бабуля предположение. — Или эти самые, в белых одеждах, что в Шамбале заседают…

Шамбала, легендарная страна в Гималаях, была у бабушки Насти любимой темой.

— А это верно, Андрюша, что и русских старичков туда забирают? — интересовалась она у зятя.
— Верно, бабуля! Каждый понедельник с восьми утра и без всякой предварительной записи.
— Ой, как славно! — радовалась старушка. Конечно, она понимала, что Андрюша над ней подшучивает, и охотно болтала о всякой всячине.
— А еще говорят, будто сам Иисус Христос в юности там побывал, беседовал с тамошними мудрецами.
— Верно, бабуля, — Андрей читал и об этом. И обрушивал на старушку всю свою эрудицию. Об Иисусе он рассуждал, как историк, чтил его, и легендарные волхвы, пришедшие к младенцу, были для парня реальными историческими персонажами, чем-то вроде… тогдашних разведчиков, опекавших будущего спасителя рода человеческого.
— А ты сам-то в это веришь? — спросила однажды Марина.

Андрей пожал плечами. Конечно, он был романтиком, но о раннем христианстве, мятежных партизанах-макковеях и прочих делах, творившихся в Иудее две тысячи лет назад, говорил всерьез. Будто примерял на себя. И бабушка Настя души не чаяла в таком рассудительном зяте…

— А это правда, Андрюшенька, что твой дедушка служил самому шаху персидскому? — спрашивала она, усаживаясь напротив и подперев щечку ладошкой.

— Да, бабушка Настя, было и такое! — Чепиков укоризненно поглядывал на Марину, мол, уже разболтала. — Только не дед, а прапрапрадед Аввакум, служивший у самого Самсон-хана. Слышала про такого?
— А как же! — старушка была начитанной, и когда узнала от внучки, какой у нее славный женишок, не поленилась заново прочесть книжку про дипломата Грибоедова, убиенного в Тегеране, где эти самые казаки, охранявшие шахов персидских, предстали во всей своей грозной красе.

Только в книге не было одной пикантной детали, которую Андрей обнаружил в архивных материалах, а именно — казачьих причесок. И этой самой прической сразил бабулю наповал.

— Ну, понятное дело, борода, стриженый затылок, — перечислял он казачьи достоинства. — А что еще? Как ты думаешь, баба Настя?
— Сабля?
— Нет, сабли у них были на боку, а я имею в виду прически.
— Ну, не томи душу, говори!
— Пейсы, бабушка Настя, пейсы!
— Не может быть! — ахала старушка. Пейсы у нее, конечно, ассоциировали с мудрыми старичками в черных шляпах, читающими древние свитки, но чтобы такое было у казаков. — Просто невероятно!
— И, тем не менее, баба Настя, это — доказанный наукой факт! — и Андрей разводил руками, мол, не виноват, что служившие в Персии казаки были такими модниками. Перед этим он не раз говорил Марине о своих шведских, иранских и еврейских предках, но уже не так весело, и бережно обнимал притихшую женушку. И Марина подумала, что, наверное, также наедине, но двумя столетиями раньше его суровые предки, возвращавшиеся с чужбины, шептали своим робким подругам, отправившимся с ними в неведомую Россию.

И эта суровая северная страна еще долго оставалась чужой их восточным женам, принявшим православие и сменившим имена. И хотя молились уже святой Мирьям, или Деве Марии, колыбельные песни, услышанные в детстве, всплывали в памяти, даже когда сами становились старушками. И эти светлые и грустные воспоминания хранили в душе до самых последних дней…
Количество обращений к статье - 762
Вернуться на главную    Распечатать
Комментарии (7)
Коллега из Хабаровска | 20.07.2017 03:05
Когда вышел роман "Судьба оружейников", одна из коллег автора, кстати дочь другого писателя, автора романа "Первая просека", посочувствовала: "Володя, тебе просто не повезло, опубликовал бы эту книгу раньше, тут же бы стал классиком дальневосточной литературы". Но Володя еще молод для классиков и, надеюсь, им станет, хотя это и не главное, а главное в том, что книга правдивая и неплохо написанная.
Гость, Хабаровск | 06.03.2017 01:10
У автора только что вышла очередная книга очерков, называется "И останется Слово" с подзаголовком "даже если храмы разрушены", и обложка весьма символичная - с известным барельефом из Колизея, где легионеры выносят из храма похищенную Менору. Вынести-то вынесли и храм разрушили, но Слово осталось и разлетелось по свету. Читателям, я думаю, будет интересно. Можете заглянуть на сайт "Дебри ДВ", там первые отклики, и не все злые.
Абрам Торпусман, Иерусалим | 04.03.2017 20:01
Согласен с оценкой, которую дал Зиси. Очень светлый, очень интеллигентный стиль. Желаю автору больших успехов.
Автор | 01.03.2017 02:41
Мне очень дорого ваше мнение, Зиси и Александр! Хотя бы так, на сайте, мимолетно и пообщаемся. Конечно, внимательно слежу за вашими публикациями. Есть еще несколько авторов, чьи заметки или даже краткие отклики на материалы других, просматриваю в первую очередь. Желаю всего самого доброго и, конечно, новых и интересных публикаций!
Гость Зиси Вейцман, Беэр-Шева | 28.02.2017 17:08
Кристально-чистая проза. Рад был ознакомиться с главами из романа. Спасибо, Владимир!
Александр Гордон, Хайфа | 28.02.2017 11:45
Дорогой Владимир!
С большим интересом и волнением прочёл Ваш замечательный текст. Спасибо.
Автор - Леониду Школьнику | 28.02.2017 09:40
Дорогой Леонид, спасибо за публикацию! У тебя не только отменная интуиция, но и доброе сердце. Такой же доброты желаю и читателям.

Добавьте Ваш комментарий *:

Ваше имя: 
Текст Вашего комментария:
Введите код проверки
от спама
 
Загрузить другую картинку

* - Комментарий будет виден после проверки модератором.



© 2005-2017, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com