Logo
11-19 марта 2017


 
Free counters!











RedTram – новостная поисковая система

Наша история
Что остаётся в сердце
Лазарь Городницкий, Ганновер, Германия

Краткое предисловие
о Новоград-Волынском полвека назад


Моё послевоенное детство протекло в небольшом городке (тогда 30-40 тыс. населения) Новоград-Волынский Житомирской области, Украина. Евреи, чьё количество недавно уменьшилось более чем основательно, составляли тогда всё же значительный процент жителей : в первом классе русской семилетней школы № 1, куда я поступил в 1947 г., нас оказалось больше, чем русских и украинцев, вместе взятых. Все евреи только вернулись из эвакуации, некоторых из них недавние страшные события лишили рассудка. По улицам города бродило немало экзотических фигур: бывшая учительница, очень добрая Фира Исаковна, негромко распевавшая песни; взлохмаченный старьёвщик Ратманский, тоже напевавший, только во весь голос, нечто собственного сочинения: "ХолостЯком я помру, но Паскудство не возьму!" (под псевдонимом скрывалась пожилая медсестра, отвергшая его притязания); постоянно раскачивашийся влево-вправо долговязый (2 метра!) подросток Абраша Школьник, вопреки фамилии в школе не учившийся... Разумеется, жили в городе и знаменитые евреи, гордость города: учитель-математик 5-й школы Маркман, хирург-виртуоз Замощин, многие другие…


Атмосферой тех лет, атмосферой моего города на берегу живописнейшей Случи, пахнуло на меня, когда я прочитал проникнутые ностальгией рассказы-миниатюры моего земляка Лазаря Городницкого. Мы с Лазарем не знакомы. Зато я прекрасно знал, как почти все новоградцы, его старшего брата Изю, популярного в своём городе не меньше, чем бабелевский Беня Крик в Одессе. Один из рассказиков Лазарь и посвятил старшему брату. Хочется только напомнить, что Изя был виртуознейшим ударником в оркестре, игравшем на всех свадьбах и похоронах... Так узнаваем дух лёгкого пренебрежения к законам, когда брата Изи офицер Советской армии призывает помочь директору ресторана (да, того самого ресторана на улице Ленина, напротив Городского сада!) - сдать вместо директора экзамен по математике. (Я и сам, будучи студентом-заочником филфака Ленинградского университета, без колебаний писал за умеренное вознаграждение контрольные по латыни для студентов-фармацевтов - надо же помочь!) И так узнаваема мама героя, бегущая накормить тёплыми варениками сына с невесткой, припозднившихся с пляжа... Очень рекомендую прочитать эти прелестные рассказики.
Абрам Торпусман, Иерусалим



ЕВРЕЙСКАЯ МАМА


Я отдаю себе отчет в том, что каждый
человек имеет любимую маму, и то,
что я написал о своей матери,
относится к каждой…

Война у каждого человека моего возраста оставила внешне незаметные рубцы и шрамы. Со мной она поступила и вовсе бесчеловечно: она исключила из моей памяти все, что со мной было до шести лет. Поэтому можно сказать, что я родился шестилетним, под грохот немецких бомб. С этого момента я помню свою маму и не помню отца, именно тогда ушедшего на фронт и уже не возвратившегося. Шесть лет мне исполнилось в 1941 году.

Осенью того года я вижу свою маму идущей босиком по пыльным дорогам Узбекистана, куда мы бежали от войны. Она вставала очень рано, засветло, когда ее два сына еще спали, и уходила в город за двадцать километров, чтобы что-то купить и здесь, на месте, продать.

Вот я ее и вижу такой, идущей по дороге среди полей хлопчатника, с мешком на плечах, сгорбленную от тяжести и полуденного солнца, уставшую от непосильной жизни, поседевшую и испещренную морщинами в сорок лет и преображающуюся в радостной улыбке при виде своих детей.

Я ЕМ МОРОЖЕНОЕ


1948 год. До этого, сколько себя помню, я не пробовал мороженого.

Моя мама работает лоточницей, то есть продает с лотка разные продукты. Я у мамы счетовод и грузчик. Однажды мама посылает меня на склад принести ящик конфет, и по дороге я нахожу 90 рублей. Мои понятия о богатстве с годами, конечно, менялись, и порой подростковая фантазия заносила меня в этом смысле очень далеко. Но я уже умел отличать фантазию от реальности, и шорох трех тридцатирублевок в моем кармане был так приятен. Я приношу деньги маме. И вот моя мама дает 30 рублей мне и брату на мороженое.

Ах, люди! Как хорошо мороженое с хлебом! Это неважно, что в мороженом лед! Все равно это неописуемо вкусно!

Тогда я не понимал, почему моя мама так радостно улыбается и даже заливается смехом, глядя, как мы второпях проглатываем мороженое.

Были и у моей матери счастливые минуты…

КОГДА СЫНА ИСКЛЮЧАЮТ ИЗ ШКОЛЫ


Как все дети, я был шаловлив, правда, чуточку больше, чем другие. Чем это кончается – известно всем. Меня исключили из школы, но не навсегда, а только на две недели. В качестве исключенного ученика я никогда до того не был, и потому не знал, как об этом рассказать маме. Домой я пошел кружным путем, и из многих вариантов моего объяснения с мамой выбрал два, в которых правды было так мало, что мне до сих пор стыдно. Удивленная моим ранним приходом мама спросила меня: «Опять кто-то из учителей заболел?» И так обыденно просто прозвучал этот вопрос мамы, что я тут же забыл о всех подготовленных объяснениях и рассказал всю правду, добавив, что ее вызывает директор школы.

В тот день, когда мама пошла в школу, я не знал куда себя деть в прямом смысле слова. Я выбирал между утопиться с камнем на шее, провалиться сквозь землю, стать невидимкой или, наконец, сбежать из дома.

Но когда мама вернулась, она не произнесла ни слова, только посмотрела на меня, словно спрашивая: «Зачем же и ты меня старишь?» В этот момент я уже был твердо убежден, что самое правильное решение – это провалиться сквозь землю.

Конечно, со временем все проходит, но этот укоряющий взгляд мамы ... он остался со мной, наверное, навечно.

Вот я и думаю, что мамы умеют разговаривать с сыновьями и без слов.

ПОЧЕМУ Я НЕ СТАЛ КОСМОНАВТОМ

Я накануне окончания школы. Военкомат вызывал будущих выпусников и предлагал военные професии. Учился я хорошо и только этим могу объяснить, что военком предложил мне продолжить образование в летной Академии. «Запомните, мы накануне практической космонавтики», - сказал мне на прощание военком.

Домой я летел на крыльях, но даже этого короткого времени мне хватило, чтобы разгулявшаяся фантазия уже подняла меня в космос. Она еще не успела улетучиться, и я на таком мажоре все рассказал маме. «Так ты хочешь летать?» - капельки слез покатились по маминому лицу. Я не учел, что в окрестностях нашего города базировались военные летчики, и нередкие слухи о гибели то одного, то другого из них доходили до моей матери. Прикрыв лицо рукой, она сидела у стола и плакала навзрыд.

Через несколько дней меня снова вызвал военком и предложил без объяснения вместо летной Академии пехотное училище, и я отказался.

Лет через пять после случившегося, уже студентом, я встретил бывшего военкома, и он рассказал мне о разговоре моей матери с ним. «Ну и мать у тебя ... тигрица», - закончил он свой рассказ.

А я, зная свою маму, стыдливо его спросил: «Она не плакала у вас?» - «Разве такие матери плачут?» – с укоризной ответил он.

Вот с тех пор я и думаю, что еврейские мамы плачут только перед своими сыновьями.

КОГДА МОЛОДЫЕ ЛЮДИ ГОЛОДНЫ

Я учусь в институте и женат. Летние каникулы, когда можно приехать к маме и не знать никаких забот, и проводить целые дни на речке в компании школьных друзей, всегда быстротечны. Но они все-таки имеют начало. Мама, как всегда, встречает нас словами: «Боже мой, вы же похожи на скелеты!» И, уже обращаясь только ко мне: «Если бы это увидел твой отец!» Она размахивает руками, стараясь выразить ими гнев моего отца. А потом наступает теплое, ласкающее голубизной неба, утро, и ты, потягиваясь, освобождаешься от ночной истомы, встаешь и видишь: мама уже у плиты, и тебя встречают ее приветливые и добрые глаза.

Плотно поев и захватив с собой большую корзину с едой, мы отправляемся на речку. Время на речке пробегает незаметно, и так же незаметно пустеет наша корзина. Домой начинаем двигаться голодными.

- Рухл, куда вы так бежите? – неожиданно доносится до нас незнакомый голос с противоположного берега реки.

Рухл – так зовут мою маму.

- Ой, не говорите! Вы не видели моих детей? Как вам это нравится, целый день без еды! Может быть, они на той стороне?

А я уже машу маме рукой и кричу: «Мама! Мы здесь!»

И она терпеливо ждет, пока мы на лодке переедем на другой берег, и тут же прямо на траве кормит нас. Мы уплетаем блины с вишневым компотом, а мама стоит и со стороны смотрит на нас.

Как, какими словами смогу я передать этот мамин взгляд: добрый, любящий, ласковый, гордый?!

МОЯ ДОЧЬ ВЫХОДИТ ЗАМУЖ

Не знаю, была ли кем-то измерена сила обычаев и предрассудков, внедрившихся в еврейские семьи? Проходят годы, десятилетия, а их остатки в том или ином виде живут, и с ними приходится считаться.

Может ли дочь родителей-евреев выйти замуж за русского? С шолом-алейхемовским Тевье меня разделяют почти сто лет: он свою дочь, вышедшую замуж за украинца, вычеркнул из памяти, я – желание дочери одобрил. Но есть же бабушка, родственники...

Я очень волновался. Чего греха таить, даже боялся: сколько слов приготовил я для своей матери, чтобы убедить, доказать, уговорить, если понадобится.

И вот я с дочерью еду к маме...

Вечером собирается вся наша мишпуха: мама, мой брат с семьей, я с дочерью. Начинаю издалека, запинаюсь, не знаю, как произнести главные слова, и, наконец, выпаливаю их сразу... Наступает тишина. Какая жуткая, тревожная тишина может наступить даже среди родных людей! Как перед пропастью! И вдруг моя мама спокойно говорит: «Почему мы решаем этот вопрос? Это дело моей внучки! Если она выбрала себе жениха, мы должны только радоваться!»

И я чувствую, как по моему сердцу разливается тепло, даримое моей матерью, и в этот момент я осознаю, что пуповина между нами не разорвана, хоть я и живу вдали от нее.

СЫНОВЬЯМ БЫВАЕТ БОЛЬНО

Принято считать, что сказка – это фантазия, небылица, выдумка. На самом деле каждому человеку дана возможность побывать в сказке, где вместо доброй феи или доброй волшебницы выступает ваша мама, которая из сына сделает принца, самого красивого и самого умного, пригрееет, если ему холодно, накормит, если ему голодно, защитит, если ему что-то угрожает...

Каждая книжная сказка имеет конец счастливый, каждая жизненная сказка печальный: мамы умирают. Умирают мамы, а память о сказке остается, и идет сын на могилу матери, чтобы еще и еще раз прочитать свою сказку, где он был принцем, самым умным и самым красивым, и рядом была его добрая волшебница – Мама.

В ТЕНИ СТАРШЕГО БРАТА

Быть младшим в семье приятно и, я бы даже сказал, выгодно: немножко больше тепла и ласки родителей, покровительство старшего брата, и жизнь твоя становится чуть ближе к сказке.

Родители назвали меня Яшей, говорят, чтобы продлить память о моем дедушке со стороны матери, на которого я некоторым образом похож. А вот мой старший брат Изя похож на маму, но имя получил в наследство от второго дедушки. Изя работал парикмахером, и все в Новограде знали Изю-парикмахера, тысячи и тысячи наших горожан доверяли ему свои головы, и все они после Изиного колдовства оставались целыми, становились красивее, а некоторые утверждали, что и умнее. Мой брат был очень популярен в городе, но не той крикливой популярностью, которая, как минутная любовница, сегодня бросается на шею, а завтра не замечает тебя. Популярность моего брата можно определить одним словом – почетная; она была какой-то малозаметной, не бросающейся в глаза, отличалась дружелюбием и приветливостью, покоилась на твердом фундаменте и продолжалась без срывов даже после его отъезда в Израиль. У меня, в то время юноши, эта популярность вызывала только глухое раздражение: я не мог сделать с Изей и нескольких шагов, чтобы нас не остановил какой-нибудь встречный, чтобы поприветствовать его и переброситься несколькими словами.

Многие в городе знали и меня, но не как Яшу, а как Изиного брата. Мне не раз при встречах приходилось схватывать на лету обрывки фраз прохожих, в которых я всегда фигурировал как Изин брат. И, как я считал, не было такой силы в природе, которая могла бы уничтожить это мое безымянное существование, разве что какое-нибудь сногсшибательное событие, где бы главным действующим лицом оказался не Изин брат, а Яша.

Я вернул себе имя, когда покинул этот город и уехал учиться в Ленинград. Со временем я снова к нему привык, оно стало обыденным, повседневным, я лишился чувства ущемления, к которому с годами привык, и, если быть правдивым до конца, мне его зачастую не хватало.

Как-то, уже после окончания института, я приехал в летнее время к родителям на побывку. Я любил по утрам, когда роса уже сошла, но воздух сохраняет еще свежесть ночной прохлады, а жара еще далеко, пройтись по центру города, заглянуть в городской парк, высаженный после войны учениками нашей школы, просто постоять и насладиться этим чистым, прозрачным и ласкающим воздухом или посидеть на скамейке, прислушиваясь к поздним птичьим переговорам и к шепоту листьев.

В это утро, как всегда, я пошел на прогулку. Перед центральным входом в парк меня окликнул незнакомый мужчина в военной форме, в чине капитана, спешивший ко мне от ресторана, находившегося напротив, на другой стороне улицы.

– Здравствуйте! Мы Вас знаем, Вы – Изин брат. В зале ресторана начались приемные экзамены по математике у абитуриентов заочного торгового техникума. Экзамен должен сдать и директор этого ресторана, но он не может этого сделать. Поэтому мы Вас просим пойти на экзамен вместо него. Дополнительные объяснения мы Вам дадим в ресторане.

Все было настолько неожиданным, что реагировал я только подсознанием, автоматически. Маятником закачал отрицательно головой и стал бормотать что-то несуразное о школьной программе, о наказуемости и еще о чем-то.

– Знаете, что я Вам скажу, – в голосе капитана зазвучал тот бросающийся в глаза из-за редкости местечковый акцент с полупевучими растянутыми словами и намеком на картавость, – Ваш брат Изя в таком случае, не задумываясь, бросился бы на помощь. И мы Вас просим о помощи, – он взял меня за локоть и медленно повел к ресторану.

В фойе ресторана стояли человек десять мужчин, все разом говорили, там некому было слушать, но, завидев капитана со мной, как по команде, замолчали и расступились. Капитан подвел меня к полноватому высокому мужчине.

– Это директор ресторана Теребиж. Запомните, теперь Вы не Изин брат ..., – он на мгновение замялся. – Простите, как Вас зовут?
– Яша, – выдавил я из себя.
– Запомните, теперь вы не Яша, а Теребиж. Возьмите эту ведомость и заходите в зал, – он всунул мне в руку какой-то листок.

Сосредоточенный на предстоящем мне испытании, я плохо его слышал. Но он уже открыл дверь в зал и подтолкнул меня вовнутрь.

Перед эстрадой за столом с разложенными билетами сидела экзаменатор, слева и справа от нее две женщины готовились к ответам.

– Фамилия? – спросила экзаменатор. Но я помнил только, что я не Яша. – Как Ваша фамилия? – уже нетерпеливо переспросила она. Но я помнил только, что я не Изин брат. Мне стоило только заглянуть в ведомость, чтобы выйти из затруднительного положения, но я не догадался.

Спасение пришло из-за спины: кто-то открыл дверь в зал и четко, громко произнес: «Теребиж!»

– Теребиж, – извиняюще произнес я и протянул листок с ведомостью.
– Берите билет, – она жестом указала на билеты.

Когда я за столиком прочитал билет, у меня потемнело в глазах: первым вопросом стояло доказательство теоремы Виета, о которой я только помнил, что еще в школе ее не знал.

Наверное, чувство опасности мобилизует человека, рождает дополнительную стимуляцию, напрягает ум и память.

Я быстро решил задачу и пример и начал пробовать самостоятельно найти доказательство теоремы.

Приблизительно через час в ведомости Теребижа появилась четверка по математике.

Когда я вышел из зала, на меня посыпался град рукопожатий, похлопываний, обниманий. Истинный абитуриент лишился речи, только глаза его благодарно и с восхищением смотрели на меня. То тут, то там слышалось: «Вот что значит Изин брат...»

И я ушел. Не помню уже, как дальше прошел этот день, но по вечерам я обычно ходил гулять. Возвращаюсь с прогулки, мама протягивает мне конверт.

– Тут приходил сын Теребижа, директора ресторана. Пакет тебе от отца своего принес. Я не выдержала, вскрыла: пять палок сервелата. А еще вот конверт.

Я вскрыл конверт: «Извините, я от радости потерял голос. Большое вам спасибо. Теребиж». И только теперь я заметил на конверте большими буквами: «ИЗИНОМУ БРАТУ».

Через несколько дней я уехал, история со временем забылась. Я еще не раз приезжал в Новоград, но всегда накоротко, на день-два. Родители мои умерли, потом уехал брат с семьей. Прошло еще много лет, и я снова приехал в этот город, но уже с планами недельного отдыха. Как-то к вечеру пошел я в городской парк: просто посидеть, послушать шум фонтана, посмотреть на прохожих. Уселся на скамейку. Задумался. Вдруг слышу, кто-то ко мне обращается:
- Извините, мужчина. Вижу, Вы не местный. Что же Вас забросило в наши края?

Старушка, как мне показалось, древняя, сидела рядом со мной, приветливо улыбалась и, не ожидая моего ответа, говорила. Она говорила долго, я ее не перебивал и, если бы не наступившие сумерки, она бы еще долго испытывала мое терпение. Помню среди рассказанного ею и такую историю: «Много лет тому назад в нашем городе жил очень талантливый мальчик. Он еще молодым что-то там такое доказал, что позволило человеку взлететь в космос. У него было очень красивое древнеславянское имя: Изинбрат».

Вот я вам и говорю: «Уезжая с родины, мы оставляем не только могилы».

ФРЕЙЛЭХС

Память о многих людях, встречавшихся мне в жизни, не зафиксирована в книжных анналах. Она хранится в моем сердце и, перебродившая в полувеке событий, всплывает иногда зримыми картинами прошлого.

В годы моего послевоенного детства евреи нашего небольшлго городка больших свадеб не играли. О бракосочетаниях часто узнавали по слухам, в считаные дни достигавших каждого жителя.

Но в этот раз все было иначе. Слух родился раньше события и понесся по городу: «Вы уже слышали? Иоселе-шапочник женится. А невеста из Киева... и, говорят, очень красивая. Надо же такому шлимазлу достанется такое добро! Ожидается много гостей!»

Никто меня, конечно, на свадьбу не звал. Но я не огорчался: если свадьба выйдет во двор, как поговаривали, достаточно было вокруг деревьев, крыш соседних домов, темных, прикрытых кустами мест, откуда можно было все наблюдать.

Свадьба выплыла из дома ближе к ночи белым облаком: от жары люди распарились и сняли свои пиджаки и кофты. Свет от подвесных электрических лампочек и белой одежды сдвинул темноту к задворкам.

И вот в этот момент раздались звуки скрипки. Уже при первых тактах засветились лица людей, как при встрече чего-то близкого и дорогого. На мгновение исчез шум, люди радостно переглядывались, подмигивая. А мелодия призывно звала к движению, напрягая каждый мускул. И прорвалось... Взявшись за руки, люди пошли по кругу, в ритм с мелодией, то ускоряя, то замедляя свой ход. Какое-то необузданное природное начало восторжествовало во дворе и праздновало свое появление. А в лучах электрического фонаря стоял скрипач: лицо, тело, ноги – все было в движении, смычок проделывал в воздухе замысловатые фигуры и, ударяя по струнам, потоком выбрасывал звуки, пронизывающие кожу.

Впоследствии я не раз, вспоминая это зрелище, пытался найти ему паралель... и не мог. Только однажды, в американского фильме «Моисей», я увидел на экране толпу древних евреев, создавших себе на короткое время золотого тельца и необузданно праздновавших это событие. Создатели фильма наверняка имели представление о плясках «черты оседлости».

А во дворе играла скрипка... Мелодия вела круг, и слышен был топот ног, и мужские гортанные крики «Лехаим!» звучали в серебряной пыли, поднявшейся с земли и уже плотно насытившей воздух. И вдруг, как движение взбешенного коня, остановленного на полном ходу опытным всадником, все замерло... Исчез в ночи последний звук, танцующие остановились... Все стали поздравлять друг друга, на глазах женщин появились слезы, а музыкант скромно стоял, вытирая пот с лица.

Все возвращалось на круги своя...

Я не выдержал, вышел из-за куста и подошел к музыканту.
- Моисей Аронович, как называется эта мелодия?
- Так это же «Фрейлэхс», старинная еврейская плясовая. Ее всегда играют, когда у людей есть повод радоваться.

Так впервые и навсегда в мое сознание вошел «Фрейлэхс».

Я знал Моисея Ароновича, как знал его весь город. Он преподавал музыку и вел в городских школах хоровое пение. В то время в каждой школе был хор, в который Моисей Аронович отбирал будущих солистов. Каждый ученик обязан был пройти проверку на слух и голос. Так и я попал к нему. После многочисленных неудачных попыток повторить звуки, произносимые им, Моисей Аронович спросил меня:
- Ты под бомбежками бывал?

Я утвердительно кивнул головой.
- Понимаешь, так бывает. От страха у детей иногда притупляется слух, но это проходит с возрастом. А голос у тебя хороший, будешь петь в хоре.

Часто видел я его на улицах. Шел он всегда торопливо, несколько согнувшись по ходу движения, седая его шевелюра была в беспорядке, а увидя своего ученика всегда приветливо улыбался.

Он прошел войну музыкантом. На войне за музыку тоже убивали, и Моисей Аронович был дважды ранен.

Мне еще и сейчас кажется, что было у него женское сердце: с такой лаской и добротой относился он к детям. И дети его дарили: любили его музыку и слушали с восхищением.

Обычный, скромный человек, отдавший людям свою музыку и теплоту своего сердца.

... Небольшой город на Волыни. Еврейское кладбище. Здесь, вдали от места обычного захоронения отшельником лежит Моисей Аронович Фельдман. Что-то надломилось и оборвалось в душе этого человека, и из жизни он ушел сам. И по еврейскому обычаю похоронили его отдельно от всех, хотя при жизни он был со всеми, на виду у всех, и остался в сердцах своих современников.

Человеческая память коротка, и ждет этого человека, подарившего мне «Фрейлэхс», забвение, а я так не хочу этого.


Автор о себе

Я, Городницкий Лазарь, родился в 1935 году в г. Новоград-Волынский на Украине. Во время войны отец погиб, я со старшим братом и матерью были в эвакуации. В 1944 году возвратились на родину, где я в 1953 году окончил школу. В том же году поступил в ленинградский институт связи им. проф. Бонч-Бруевича, который закончил в 1958 году и был по распределению направлен на работу в Эстонию. В 1993 году эмигрировал в Германию и к настоящему времени проживаю в г. Ганновер с женой и семьями дочери и внуков. Печатался в русскоязычной прессе Эстонии, России, Израиля, Германии, Франции, США,- как правило, рассказы и очерки.
Количество обращений к статье - 754
Вернуться на главную    Распечатать
Комментарии (4)
Гостья И. | 15.03.2017 09:28
Чудные рассказики, теплые, душевные. Автору здоровья и творческого вдохновения.
Michael Sten | 05.03.2017 17:10
хорошо пишет,- как-будто возвращает выросших в Новограде в прошлое,-наше детство
Гость | 05.03.2017 12:02
Интеллигентнейший человек. Чуткий, подлинный писатель. Ни одного неверного тона. И есть же люди такого уровня одаренности, беспредельно доброго, умного взгляда на жизнь и людей! Я того же поколения, и родился в той же Волыно-Подолии. Несколько позже, но довоенные мои воспоминания - как нельзя более ярки, подробны и окрашивают умным живительным светом всю жизнь. Я никогда не был младшим. Всегда старшим, с военных лет единственным мужчиной в семье.
Лазарь Городницкий феноменально описывает ЯЗЫК ВЗГЛЯДОВ. Ведь в жизни - он основной. В подлинной литературе - тоже. Спасибо автору за этот царский подарок и АД МЕА ВЭ ЭСРИМ! Ю.К.
Евгения Шейнман, Индианаполис | 05.03.2017 06:22
Боюсь, я не могу быть вполне объективна к Лазарю и его рассказам. Дело в том, что я его очень давно знаю. Больше 70 лет... С тех пор, как они (Лазарь с мамой и братом Изей) и мы (я с бабушкой и дедушкой) вернулись из эвакуации в Новоград. То есть я знала вживую героев рассказов, представленных здесь. И легендарного брата Изю, которого не так давно унес обширный инсульт, и Рахиль, маму Лазаря и Изи. Бывала я в Новограде и позже, в 1950-х - с бабушкой Фаней, родной сестрой Рахили Городницкой. Помню я Лазаря и по Ленинграду, и по Таллинну. Не потеряла контактов с братьями Городницкими и после их и моей эмиграции. Конечно, я знала о гуманитарных наклонностях Лазаря, о его погруженности в русскую поэзию, особенно - в поэзию Серебрянного века, о его глубоком интересе к событиям русской истории. Знала, что он пишет. Но о том, что ему так близки еврейские темы, что он так тепло, задушевно, эмоционально пишет о своих близких, о городке, где родился и вырос, о населявших его людях, - обо все этом я узнала не так давно. И мне не просто нравится, как и о чем Лазарь пишет, мне все это очень близко! Спасибо, Лазарь! И я очень благодарна Абраму Торпусману за замечательное предисловие. И отдельное спасибо редактору за публикацию этих рассказов. Надеюсь увидеть в "Мы здесь" еще один великолепный "Новоград-Волынский" рассказ Лазаря, который называется "Мы умираем сначала духом".

Добавьте Ваш комментарий *:

Ваше имя: 
Текст Вашего комментария:
Введите код проверки
от спама
 
Загрузить другую картинку

* - Комментарий будет виден после проверки модератором.



© 2005-2017, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com