Logo
11-19 марта 2017


 
Free counters!
Сегодня в мире
26 Мар 17
26 Мар 17
26 Мар 17
26 Мар 17
26 Мар 17
26 Мар 17
26 Мар 17











RedTram – новостная поисковая система

Времена и имена
Между Сциллой и Харибдой
Марк Вейцман, Модиин

5 сентября 2006 года в Москве умер замечательный поэт, эссеист, театральный критик и переводчик Анатолий Кобенков.

А за сорок лет до этого, осенью 1966 года, в скверике Дома Герцена среди абитуриентов, поступавших на заочное отделение писательского вуза, Литинститута им. Горького, людей в большинстве своём уже зрелых, обременённых семьями, попался мне на глаза смешливый юнец с откровенно еврейской физиономией. Его звали Толя Кобенков. Прибыл Толя в столицу из Биробиджана, но, согласно паспорту, считался русским, что красноречиво удостоверяло, помимо фамилии, и его отчество – Иванович.


Это противоречие, поначалу приведшее в полное недоумение членов мандатной комиссии, вскоре разъяснилось: маму Кобенкова, биробиджанскую учительницу английского языка, звали Дора Давыдовна Звенигородская.

Много лет спустя я попытался раскадровать прискорбно недолгую Толину жизнь, начав со сцены его появления перед членами литинститутской мандатной комиссии и кончая чистым листом писчей бумаги, заполнить который стихами он уже, к сожалению, не смог бы.

РАСКАДРОВКА

                         Памяти Толи Кобенкова

Юнец перед комиссией мандатной
С улыбкой виноватой до ушей:
Глядишь – и догадаются – поддатый,
А то ещё и выгонят взашей.

Иваныч, но, увы, биробиджанец,
Покладист и, однако, – Кобенков,
Русак, но не скрывающий изъянец,
Обидный для исконных русаков.

Мужик на фоне пенного Байкала
(ни в жизнь бы без подсказки не узнал),
Что к творчеству высокого накала
Меж Сциллой и Харибдой проканал.


Кукушка полоумная, напрасно
Считающая чуть ли не до ста.
Окружность, проступающая ясно
Сквозь изморозь бумажного листа.


Вероятно, тут кое-что следует прояснить. Во-первых – «поддатый». Увы, наш герой, поощряемый и угощаемый «старшими товарищами», уважавшими его за талант, частенько пренебрегал мудрой пословицей: «пей, да дело разумей». К тому же был подвержен влиянию алкогольных традиций пролетарских коллективов и геологоразведочных партий, в которых ему, бросившему школу, довелось некоторое время потрудиться, не имея, впрочем, для этого ни особого желания, ни соответствующих способностей (аттестат зрелости получил позднее, в вечерней школе рабочей молодёжи). Ну и, конечно, сыграла свою роль богемная расхлябанность, подогреваемая радостью поступления в престижный вуз и новыми приятными знакомствами.

Во-вторых – привычка «кобениться», то есть ломаться, была ему решительно не свойственна.

В-третьих – «увы» и «изъянец», состоящие в нерасторжимой связи, призваны были свидетельствовать о том, что люди, имеющие отношение к еврейству, то есть ущербные, в данной кузнице будущих советских писателей категорически не приветствовались.

В-четвёртых, – «мужик на фоне пенного Байкала». В конце 90-х мои друзья, московские поэты Григорий Кружков и Марина Бородицкая, прислали мне групповой снимок участников и хозяев поэтического фестиваля в Иркутске, стоящих на берегу знаменитого озера, и объяснили, кто есть кто. И, к моему удивлению, хмурый и чем-то, видать, серьёзно озабоченный бородатый дядька, стоящий несколько в стороне от компании, оказался неузнаваемо изменившимся Кобенковым, ответственным секретарём Иркутской региональной организации Союза российских писателей, данного фестиваля устроителем...Марина писала: «Замечательная была поездка. Толя под видом детской (начало июня, День защиты детей или что-то этакое) поэзии собрал яркую команду: Яснов, Кружков, Иртеньев, Алёхин, Жанна Перляева с «Радио России и твоя покорная слуга. Ещё там по ходу местные авторы присоединились, но, честно говоря, кроме Толи, все на любительском уровне. Ездили на «рафике» из Иркутска на Байкал, пили с художниками в какой-то сумасшедшей компании-колонии артистической неподалёку (кого-то отправили за омулем и быстро кончившейся водкой), в доме-музее Вампилова, в доме-музее Евтушенко в Зиме, в Братске выступали...Читали, конечно, и детское, и взрослое...

В-пятых, круг – один из любимых символов Анатолия Кобенкова, название одной из его лучших книг.

А что до Сциллы и Харибды – то о них речь впереди...

В литинститутской общаге я слушаю стихи Кобенкова, выглядящего даже младше своих 18-ти лет, и под богемной маской автора без труда различаю необычайно талантливого стихотворца, хотя и довольно инфантильного, но твёрдо знающего себе цену, вроде бы дурашливого, но работающего целенаправленно и всерьёз. Между нами - десятилетняя разница в возрасте . Он - недавний школьник, я - учитель с пятилетним стажем. «Научи меня жить! – полушутя просит он. - Без пьянок этих постоянных, без девок этих непотребных!»

...Перед экзаменационным сочинением разносится слух, что предстоит свободная тема: «Мой любимый поэт». Почти все поступающие – либо «маяковцы», либо «есенинцы». Но Толя носится по общежитию в поисках томика Светлова. Позже станет абсолютно ясно, что Толино человеколюбие, мягкий юмор, еврейский акцент – всё это от Михаила Аркадьевича.

После непродолжительного пребывания в институте Кобенков куда-то пропадает. Но стихи его время от времени публикуются в центральной прессе. По ним я пытаюсь судить о его дальнейшей жизни. Вот, к примеру, пишет, как помогал товарищу-солдату письмо девушке сочинить. Следовательно, в армию «загребли». А вот прелести Иркутска расписывает, так сказать, местный патриотизм проявляет – переехал, значит. Или – читаю:

Это я невыспавшийся, страшный,
Не вчерашний, а позавчерашний,
Проморгавший первую зарю, -
Забываясь без тепла и брашна,
Отчего-то жизнь благодарю.

Это мне – из замкнутого мрака,
Из тщеты, из пьянобуерака,
Пьянодня и пьяноянваря –
Чётко вторит дальняя собака,
По-собачьи жизнь благодаря.


Стало быть, жив курилка! И - в своём репертуаре...

А в Иркутск, оказывается, Толю пригласил тамошний литературный критик Евгений Григорьевич Раппопорт. Привёл в Союз писателей, где присутствующие предложили ему почитать стихи. Среди слушателей, между прочим, оказались блестящий драматург Александр Вампилов, чьи пьесы с неизменным успехом шли по всей стране, Геннадий Машкин, автор нашумевшей повести «Синее море, красный пароход», и даже будущий любимец властей предержащих Валентин Распутин. После чтения стихов Марк Сергеев спросил присутствующих: «Ну что, оставляем Толю?» – «Оставляем»...

В новых, ещё не известных мне стихах Толи, особенно впечатлила меня его интерпретация так называемой «еврейской темы», решаемой многими его коллегами в слащаво-сентиментальном ключе, что порою является следствием безвкусицы, но чаще всего – бесталанности. Ибо талант всегда правдив. А правда жизни горька и сурова, вследствие чего почти никогда не уживается с романтическим мироощущением. А вот у Кобенкова – даже не то что уживается, но органически сосуществует:

ВИЗИТ

Тётя Нехама уселась
на чемодан и сказала:
-Здравствуйте, я ваша тётя!
А дядя Ефим сказал:

-Допустим, вы наша тётя,
Но чем вы докажете это?
А дедушка Лейб согласился:
-Должен быть документ.

Тётя всплеснула руками
и закричала:
- Мерзавцы,
биндюжники, мародёры,
я ваша тётя, и всё!

- Это другое дело, -
сказала бабушка Эстер.
- С этого бы и начинали, -
дядя Ицик сказал.

И все закричали «вейзмир»,
бросились к тёте Нехаме,
стали кричать и плакать
на несколько лет вперёд –
ровно настолько,
насколько
смерть была терпелива.
Потом она тоже сказала:
- Я ваша тётя - и всё!


Поэт сокрушается по поводу безвозвратного исчезновения мира еврейских местечек, «где не хуже раввина собаки коты и коровы понимают на идиш и птички на идиш поют», ощущает себя персонажем картин Шагала, роднёй всех его персонажей - местечковых евреев – и более того - отстаивает право говорить от их имени, предпочитая личному местоимению «я» его множественное число – «мы»:

Полотно Шагала – это мы,
Грустные, как люди на вокзале,
Глупые, как страусы, смешные,
Как Шолом-Алейхем. Это мы.

Так мы пели, головы закинув,
Кадыки надувши, вскинув руки,
Закатив глаза, как перед смертью
Или чудом. Пели, как могли.

Так мы жили, радуясь селёдке,
Хлебу, молоку, на наших грядках,
Сдобренные нашим потом, жили
И чеснок, и бульба, и любовь.


А как же, собственно говоря, иначе должен чувствовать и мыслить человек, воспитанный еврейской мамой и еврейской бабушкой в идишской стихии Еврейской автономной области?

Но, увы, всё не так просто. Как всякий русско-еврейский полукровка, он , по меткому выражению А.Межирова, несёт в себе «отметину двоякого изгойства». Его русская душа и «идише нэшумэ» порою противоборствуют, а соседствующие в его стихах Ветхий и Новый завет никоим образом не стыкуются. И это соседство решительно не устраивает ни христиан, ни иудеев. Поэтому Кобенкова в лучшем случае не принимают, а в худшем ненавидят и зоологические юдофобы, и, так сказать, национально ориентированные евреи. Фигурально выражаясь, ему приходится лавировать идти между Сциллой и Харибдой:

Вы спрашиваете, кто я? А Никто.
Я дед Пихто. Я старое пальто.
Дырявый зонт, дырявые носки,
смотритель ночи, пасынок тоски,
я посох из залысин и сучков
Иова,
я, быть может, сам Иов...


Между тем жизнь идёт своим чередом. Стихи пишутся, многие известные столичные литераторы, в числе которых и Евгений Евтушенко, называют его не только самым интересным сибирским поэтом, но вообще одним из лучших поэтов страны. Журналистская работа приносит кое-какие денежки, Литинститутский диплом, правда, с девятилетним опозданием, но всё-таки получен, семейная жизнь после некоторых передряг налаживается. Появляются новые друзья-почитатели и новые враги, за глаза называющие его жидомасоном. Но ведь это в порядке вещей: антисемитизм ведь естествен и неискореним, как и прочие явления природы – дождь, ветер, снег.

Мне кажется, что на волне своих литературных успехов - то ли в силу врождённой доверчивости, то ли излишнего оптимизма - Анатолий Кобенков эту закономерность надеется, если не преодолеть, то хотя бы обойти. Это тем более удивительно, что круг его общения с провинциальными литераторами и в Сибири, и в стенах Литинститута достаточно обширен. И он не может не понимать, что практически любой из них винит в своих творческих провалах не собственную бездарность и невежество, а хитромудрых литераторов-евреев , либо тех, кого он таковыми считает, которые в его тьмутараканьской писательской организации вероломно захватили все командные посты и гнобят бедных представителей титульной нации. И что талантливый и успешный инородец для них – кость в горле. Знает, конечно. И даже однажды с горечью и удивлением восклицает: «Ну почему все эти профессиональные радетели русской словесности так плохо пишут?!» Знает, но старается не принимать во внимание...

И вот происходит то, что рано или поздно должно было произойти.

Как и по всей России, в Иркутске набирают силу кликушествующие «патриоты». Местные издания солидаризируются с реакционными авторами «Москвы» и «Нашего современника». Альманах «Сибирь» публикует полный текст уже неоднократно документально разоблачённой фальшивки - «Протоколы сионских мудрецов», после чего о своем выходе из его редколлегии заявляют наиболее брезгливые её члены и объявляют о создании нового содружества писателей, которое позднее становится региональным Союзом российских писателей. (Хотя прежний юдофобский Союз писателей России, разумеется, никуда не исчезает, а наоборот, продолжает функционировать с удвоенной энергией. Конечно же, - под флагом народности, православия и державности. Спасибо, что хоть не самодержавия.) Отпочковавшееся от него содружество не имеет крыши над головой, но тоже действует. Через два года после его возникновения (теперь оно называется региональным Российским союзом писателей) В 1997 году, Анатолий Иванович Кобенков становится его ответственным секретарем председателем и пребывает в этом качестве вплоть до своего отбытия в Москву (2005 г.)

По большому счёту он, в сущности, противостоит дьяволу:

...и когда он молвит «да»
вопреки желанью Б-га,
отрывается звезда
от созвездья Козерога.

...и вспотык поэтов слог,
и – болтанка через ложку,
и меж ними – козий рог
оголяет козью ножку.

...и куда ни кинешь взгляд –
на любом отрезке взгляда
всякий всякому не рад,
и судьба судьбе не рада...

только маленький поэт
с чашкой маленького кофе
пришепётывает «нет»
предстоящей катастрофе.

Он пытается найти общий язык с бывшими коллегами, апологетами «русской идеи», но тщетно. Пробует говорить на эту тему с Валентином Распутиным. Результат – злобная юдофобская статья «классика» в местной газетёнке. Этого следовало ожидать.

Ещё в 1991-м году в областной иркутской газете «Советская молодёжь» была опубликована статья Виталия Диксона, литератора и друга Кобенкова, «Игра в классики, или Нужны ли нам уроки французского», изобличающая Валентина Распутина в идеологической поддержке августовского путча и сотрудничестве с КГБ. За ней предсказуемо последовала статья группы местных профессиональных патриотов, смысл которой – не дадим жидам на поругание нашего русского гения! Желая дать им отпор, Кобенков приносит в газету текст под названием «Скверная история», который был отвергнут, но машинописную копию В.Диксон сохранил и впоследствии опубликовал. Привожу выдержки из неё:

«Один приличный человек награждает пощёчиной человека, сработавшего на Третье Отделение.
Как обыкновенно реагируют на такое в приличном обществе?
Скорее всего, молчаливо одобрительно.
Если кто-то становится на сторону «обиженного», то разве что само Третье Отделение.

А что у нас?
Виталий Диксон отвесил пощёчину Валентину Распутину – за фискальство, непорядочность, подлость, но прежде всего (ибо Диксон литератор) – за предательство по отношению к русской литературе, к собственному, бесспорно, большому таланту, к своим книгам.

Скверная история!

Не знаю, что должен делать в этом случае Распутин, но знаю, что он имеет право на защиту.
Что далее?
Далее мало кому известная газета публикует письмо, подписанное мало кому известными «писателями», «социологами» и даже «психологами»: не отдадим Распутина, ату Диксона! Выходит, для всех, кроме Диксона, сотрудничество с Третьим Отделением поощрительно, а фискальство – норма?
Или большому таланту всё простительно?

Полноте, господа!
Распутин – человек, заслуживший пощёчину. В приличном обществе, как уже сказано было, об этом помалкивают. Мы же общество скверное. Потому и болтаю...».

Не исключаю, что Распутин знал об этой неопубликованной статье. Но даже если бы и не знал, на его стабильно неприязненном отношении к Анатолию и ему подобным это бы, полагаю, вряд ли отразилось...

О своём восприятии Кобенкова в ту пору написал мне в недавнем письме упомянутый выше Григорий Кружков, поэт, переводчик, лауреат множества литературных премий, в том числе и Госпремии России: «Толю я запомнил как обаятельного парня (возраст к нему никакого отношения не имел), располагающего к себе с первого слова и взгляда, с первой поэтической строки. Может быть, поэтому его многие и ненавидели в той иркутской, если можно так выразиться, организации». Добавим от себя – и поэтому тоже... И далее: «Я этой ненависти сам не видел, но видел ту тень, которую она проецировала на его прекрасное лицо. Тяжело, наверное, было жить и писать и дружить в присутствии этой нависающей тени».

Да уж...

И вот долготерпеливый Анатолий наконец теряет всякое терпение и решается «вынести сор из избы». Он публикует в престижном и повсеместно читаемом московском журнале «Знамя» (2001 год, №1) статью под названием «Иркутск: новое положение». Разумеется, с целью привлечь общественное внимание к тому, что творится в городе и области.

Как будто бы не понимал, что в Иркутске творится то же самое, что и везде: бездарные литературные поделки выдаются за «новое русское слово», крепнут черносотенные настроения и травля писателей, на голове которых кому-то мерещатся «масонские рога», бесчинствует жёлтая пресса. «Союз писателей России ежегодно осуществляет акцию, громко величаемую «Сияние России: дни русской духовности и культуры», регулярно разоряющую область на полтора-два миллиона заради общения с авторами «Нашего современника» и «Москвы», рукоплесканий капелле Чернушенко и Донскому хору...» Такое вот «новое положение».

«Боже меня упаси, - пишет Кобенков,- сводить счёты с теми, кто называет близких мне литераторов «шоуменами русофобии», а меня – пособником Запада, просто хочу публично выплакаться по поводу того «нового положения», в котором оказался...».

Ну, выплакался, а дальше что? А ничего! Попытка решить задачу, которая не имеет решания, заведомо бесплодна. Ибо положение-то на самом деле не новое, а ВСЕГДАШНЕЕ...

Он несомненно догадывался об этом, и поэтому, несмотря на то, что был человеком весёлым, стихи его были грустными. При том, что грусть-то у хлопца была отнюдь не испанской:

В розовой тьме немоты Моисея,
У Аароновых уст
Старый мичуринец новой Расеи
Ладит ракитовый куст.

В алое горло ракитовой дудки,
Полной Ионовых слёз,
Чёрные ангелы лагерной будки
Тычут серёжки берёз.

Родина. Родичи, посох и плаха -
По истечении бед
Явится вам из Адамова праха
Авелев голос и свет.


Соприкосновение с истинной поэзией – большая и редкая удача. Встреча со стихами Анатолия, помимо всего прочего, всегда означала для меня и свидание с собственной молодостью. И было радостно сознавать, что в занесённом снегом Иркутске живёт и плодотворно работает поэт, чьё мироощущение мне близко и чьи стихи укрепляют во мне ощущение трагической прелести жизни и неискоренимости поэзии.

При этом мне никак не удаётся совместить в сознании тоненького смешливого юношу на скамейке литинститутского скверика и грузного мужчину с уже седеющей бородой, лежащего на слякотном осеннем московском асфальте, который был доверчив, доброжелателен и наивен настолько, что надеялся примирить непримиримое и дожить до глубокой старости.

Светлая память!
Зихроно левраха!



АНАТОЛИЙ КОБЕНКОВ

СТИХИ РАЗНЫХ ЛЕТ


* * *

Мир еврейских местечек...
Печальный писатель Канович
Ещё помнит его. Там до дыр зачитали Талмуд,
Там не хуже раввина собаки, коты и коровы
Понимают на идиш, и птички на идиш поют;

Там на каждый жилет – два еврея, четыре заплаты,
Там на каждую жизнь – по четыре погрома, по три...
Там ещё – Эфраимы, Ревекки, Менахемы, Златы,
Балагулы, сапожники, шорники и шинкари.

Их скупому дыханью звезда запотевшая светит,
Их смазным сапогам – из полей палестинских песок...
Эмигранты империй, Соломоновы бедные дети,
На повозках молитв отбывающие на восток...

Дай им, Господи, сил, дай им кихелах* сладкие горы,
Километры мацы и куриных бульонов моря...
Грустно жить на земле, где еврейское горе – не горе,
Трудно жить в городах, где не все понимают меня,

Там, где даль мне поёт,
Там, где ночи о прошлом долдонят,
Там, где бамовский шов
В прибайкальскую летопись лёг,
Кто услышит меня и какой мне Канович напомнит
Мир еврейских местечек со львами его синагог?

Кто мне лавку откроет, где молятся полки о хлебе?
Кто мне Тору раскроет, которую слёзы прожгли?
Кто укажет перстом на скрипучую лестницу в небе,
По которой однажды за счастьем еврейским ушли
Эфраимы, Ревекки, Менахемы, Златы, поэты,
Балагулы, сапожники? Кто загрустит обо мне,
Прочитавши о том, как ушёл я по лестнице этой
В мир еврейских местечек – на родину, в небо, к родне?


*) кихелах (идиш) – коржики

ПОЛОТНА ШАГАЛА

I.

Полотно Шагала – это я
У своей прабабки на побывке,
Это праздник, это у тряпья
Латочки, у обуви – набивки;
Это кашель пьяных половиц,
Это среди плесени и гнили
Тихий мальчик Изя Горовиц
Скрипку взял...и слёзы тёти Цили
На цветах пикейных покрывал...

Это осень, это дождь на крыше...
Это всё, что Марикел Шагал
Допоёт, допишет и додышит...

Лоскуты надежд, обрывки сна,
А меж ними – с кошерной едою -
Улочка, которая ясна,
Как стакан с небесною водою...


II.

Полотно Шагала – это ты
За руку взяла меня, и, значит,
Жизнь моя чего-нибудь да значит,
Ибо рядом ты и облака.

У тебя хорошая рука,
Лёгкая, как слово, а мозоли -
Как плоды паслёна или соли
Влажные кристаллы – холодят.

Если мы оглянемся назад,
То увидим, как раскрыла Тору
Наша жизнь, которую к забору
Привязали, и забор знобит...

Слышишь, как о счастье говорит
(как о смерти) бабушка, ты слышишь –
Яблоки попадали на крыши,
Половицы скрипнули в дому?..

Я тебя за плечи обниму,
Потому что мы с тобой оттуда,
Где золой оплакана посуда,
Перхотью оплакан лапсердак,

А селёдка – ржавью, а чердак –
Перьями, котами и мышами...

Нам они ни в чём не помешали –
Мы с тобой их в небо принесём.


III.

Полотно Шагала – это мы,
Грустные, как люди на вокзале,
Глупые, как страусы, смешные,
Как Шолом-Алейхем. Это мы.

Так мы пели, головы закинув,
Кадыки надувши, вскинув руки,
Закатив глаза, как перед смертью
Или чудом. Пели, как могли.

Так мы жили - радуясь селёдке,
Хлебу, молоку, на наших грядках,
 Сдобренные нашим потом, жили
И чеснок, и бульба, и любовь.


* * *

Вот мир, в котором говорили «вейзмир»-
Когда болело, - «бройт» - когда сосало
Под ложечкой, и «мейделе» - о Тане,

И «шикса» - о Розалии Матвевне,
И «вундеркинд» - о Стасике Гольдфарбе,
И только «негодяй» - о Пастернаке;

Тот пряный мир: трофейных шевиотов,
Панбархатов, отечественных ситцев
И «бобочек» из ателье напротив, -

Тот воздух: из страшилок Левитана,
Гагаринской улыбки, разноцветья,
Скандалов молодого Евтушенко –

Не доле вздоха, не тяжеле крошки,
Положишь его в детскую ладошку
И вместе с манным семечком стряхнёшь.

ПОПЫТКА УТЕШЕНИЯ


В розовой тьме немоты Моисея,
У Аароновых уст
Старый мичуринец новой Расеи
Ладит ракитовый куст;

В алое горло Давидовой дудки,
Полной Ионовых слёз,
Чёрные ангелы лагерной будки
Тычут серёжки берёз...

Родина. Родичи, посох и плаха –
По истечении бед
Явится вам из Адамова праха
Авелев голос и свет.


СТИХИ О МОЁМ ПАРИКМАХЕРЕ


                                Геннадию Базюку

У меня рубли шуршат в кармане,
У меня в мясном отделе – блат...
Жаль, что не живёт в Биробиджане
Парикмахер Мойша Марберблад.

Перед маем, перед Новым годом,
За день до седьмого ноября
На глазах у честного народа
Ангела он делал из меня.

Приглашая в старенькое кресло,
Будто приглашая в новый дом,
Он шутил: сначала – о невестах,
А потом - о будущем моём.

Песни пел – то медленно, то быстро,
И, вздымая бритву надо мной,
Говорил мне: - Вэйзмир, вам в министры
Надо бы с такою головой.

Ясно, что в министры я не вышел –
В этой жизни большего взалкав,
Я шагнул в поэты, что повыше:
Отыщи министра в облаках!..

Мне берет жена ночами вяжет,
Птицы возвращаются на юг...
И никто хорошего не скажет
Ничего про голову мою.

Потому что Мойша отдыхает,
Ничего не должен никому...
Мыльной пеной с месяца стекает
Облачко – как памятник ему...


ОСЕНЬ

                          Григорию Кружкову

Когда мы сортируем наши травы
И заточаем в кадки огурцы,
Как птицы из оливковой дубравы,
Нас выкликают наши праотцы.

И нас знобит, и взгляд наш столь рассеян,
И зыбок слух, и наша мысль чиста,
Когда косноязычье Моисея
Палит гортань и холодит уста.


* * *

Воскресенье: к вечеру обнова
Громыхает семечками, но
Кинщик заболел и ни Крючкова,
Ни Быстрицкой – тихо и темно...

Кинщик заболел, кина не будет,
Спрячь платочек, варежку закрой,
Потеряй очки, подайся в люди –
В двухсерийный шипровый запой,

Лапай продавщиц, буди соседа,
Уведи себя, как на расстрел,
На вопрос: - Откеда вы? – Оттеда,
Где однажды кинщик заболел.


* * *

...и когда он молвит «да» -
Вопреки желанью Б-га
Отрывается звезда
От созвездья Козерога.

...и вспотык поэтов слог,
И болталка – через ложку,
И меж ними козий рог
Оголяет козью ножку.

... и куда ни кинешь взгляд –
На любом отрезке взгляда
Всякий всякому не рад,
И судьба судьбе не рада...

Только маленький поэт
С чашкой маленького кофе

Пришепётывает «нет»
Предстоящей катастрофе.
Количество обращений к статье - 554
Вернуться на главную    Распечатать
Комментарии (5)
Лев Звенигородский | 14.03.2017 09:53
Спасибо, уважаемый Марк, за добрые и честные слова о Толе. Горько, что он так рано ушел.
Абрам, Иерусалим | 08.03.2017 21:07
Светлая память Поэту! Марк, Ваше эссе об Анатолии Кобенкове прекрасно построено и идёт от сердца...
Irene | 06.03.2017 07:12
Замечательный поэт. Порой пробирает до слез. Спасибо автору за эту чудную публикацию.
Гость | 01.03.2017 22:49
Иркутск, 1.03.17 (ИА «Телеинформ»), - В Иркутске 10 марта открывается Литературный музей имени Анатолия Кобенкова. В рамках мероприятия горожан приглашают также на презентацию книги стихотворных переводов иркутского поэта, члена Союза российских писателей Александра Журавского.
На открытие музея и презентацию приглашаются все желающие. Для пополнения фонда музея местные писатели и поэты могут принести свои книги.
Открытие музея (это проект Нового музейного центра «Арт-Хаус» и фонда Анатолия Кобенкова) и презентация книги пройдут 10 марта по адресу: Иркутск, улица Степана Разина, 11Б, Апарт-отель Бичайханов-палас. Начало в 18:00.
Гость | 28.02.2017 18:41
Удивительно искренний и талантливый голос! Как жаль, что его не стало.

Добавьте Ваш комментарий *:

Ваше имя: 
Текст Вашего комментария:
Введите код проверки
от спама
 
Загрузить другую картинку

* - Комментарий будет виден после проверки модератором.



© 2005-2017, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com