Logo
1-10 сент. 2017


 
Free counters!
Сегодня в мире
23 Сен 17
23 Сен 17
23 Сен 17
23 Сен 17
23 Сен 17
23 Сен 17
23 Сен 17









RedTram – новостная поисковая система

Парк культуры
Амедео и Ева
Борис Сандлер, Нью-Йорк

Люблю ли я ее, не знаю.
Простит ли мне зима грехи?
На небе шуба дождевая,
Любови прячутся, тихи,
И гибнут, от Любви сгорая...
Гийом Аполлинер [*]

1

В те далекие студенческие дни я переживал свою первую жизненную драму. Я был уверен, что Ева, созданная из моего ребра, станет частью меня. Точнее, что мы будем одним целым, и не только, когда наши тела переплетены так тесно, что не остается ни щелочки, ни трещинки, ни ямочки, не заполненной телом другого... Пот спускался по ложбинке к верхней губе, мы слизывали его кончиком языка, и поцелуй снова накрепко запечатывал наши губы. Это ложь, что поцелуй «сладкий»; поцелуй имеет тот же вкус, что и кровь, разве что еще солонее.

Однажды утром я проснулся и не нашел Еву возле себя. Такое случалось и раньше, но в то утро... Я сглотнул горькую кашицу во рту, как будто мог насытить этим мой тощий желудок, и вдруг понял, что больше ее не увижу. Она вернула мне мое ребро, видимо, чтобы я снова стал таким, как все. Не лучше и не хуже - просто человек. Я лежал и прикрывал ладонью горячее темное пятнышко на груди, слева, там, где еще несколько часов назад чувствовал влажное прикосновение Евиной щеки и ее тихое спокойное дыхание. Ева сама превратилась в горячее пятнышко, которому я дал имя «Потерянный рай».

Единственное, что мне оставалось - закрыть глаза и забыться, раствориться в тоске, во сне без начала и без горизонта. Плотные клубки моих снов медленно расплетались, и вот в пространстве повисло прекрасное мужское лицо, с красиво очерченными губами и носом – лицо Амедео Модильяни. Однако истинная красота светилась в его глазах – больших и черных, какие бывают лишь у потомков старых благородных еврейско-итальянских семейств. Ветер иудейских странствий занес его далеких предков с Ближнего востока в благословенный Рим. Здесь его прадед, полный юношеских надежд, мечтал разбить собственный виноградник. Но Рим, который однажды дал миру цивилизацию, оставил для еврейских переселенцев лишь небо и солнце, - земля была не для них. Вечные скитания превратили евреев в вечных торговцев. Так, торговля привела и его деда в Тосканский портовый город Ливорно, где много лет спустя родился будущий живописец.

В Париж Модильяни приехал одержимый мечтой стать великим художником. Я тогда был захвачен чтением воспоминаний Ильи Эренбурга, который в Париже дружил с Модильяни, с Моди, как называли его близкие друзья. Кажется, само его имя, Амедео Модильяни, вносило в мою провинциальную заброшенность шум и карнавальный перезвон европейского большого города. Мы с Моди были одного возраста, но отделены друг от друга долгими кровавыми десятилетиями. Волшебная сила его искусства разбивала барьеры времени и ломала тяжелые врата поколений. Каждый раз, когда где-нибудь в альбоме я натыкался на репродукцию картины Модильяни, я впивался взглядом в тонкие извилистые линии его фигур, как если бы мог уцепиться за кончик его карандаша, пока он рисовал новый портрет, и потянуться вслед за его уверенной рукой через белый лист бумаги.

В редкие минуты таких встреч мой мозг сквозь толщу времени улавливал и обрывки пьянящей иностранной речи, и терпкое смешение запахов, разливавшееся над головами веселых завсегдатаев и случайных полуночных посетителей кофеен и кабаре на Монмартре: «У Эмиля» и «Lapin Agile»... Я погружался во власть видений, как курильщик гашиша.

Тогда я еще не мог знать, что много лет спустя, я сам буду кружить по переулкам Монмартра, потерянный от счастья, одуревший от кричащих туристических вывесок. Я вглядывался в картины современных художников, выставленных на Площади Тертр. Большинство картин, нарисованных ради заработка, на потребу примитивному вкусу туриста, напоминали увеличенные почтовые карточки былого провинциального городка Монмартра с его двухэтажными домиками, кофейнями и бистро, воспетыми и оплаканными некогда известными именами, а ныне надежно забытыми художниками и поэтами.

Все это вернуло мне романтическую юношескую влюбленность в Моди, завораживающие линии его фигур накрепко засели в памяти, но были подернуты пеленой забвения. Как многие блуждающие здесь туристы, приехавшие сюда со всего света, я мог выразить свой восторг лишь пустой улыбкой восхищения, словно ребенок, который впервые увидев живого слона, радуется, что тот оказался похож на слона, нарисованного в его любимой книжке...

В то далекое лето я бежал от городской суеты. Взяв напрокат брезентовую палатку и спальный мешок, я прицепил их к моему рюкзаку, куда уже были сложены несколько рубашек, две пары плавок, свитер, и, самое главное, две мои любимые книги: «Люди, годы, жизнь» Эренбурга и томик стихов Аполлинера в мягкой обложке. Захватил я и тонкую тетрадку, чтобы записывать свои собственные стихи – на всякий случай; кто знает, может, в этом добровольном уединении в заброшенном уголке где-то на берегу моря проснется во мне уснувшая муза. «Ха-ха-ха» – смеялось мое эго.

Я не принадлежал к племени бородатых певцов, как некоторые из моих приятелей. Они с ума сходили по вкусному запаху леса, по посиделкам вокруг костра в компании остроумных юношей и девушек, опьяневших от долгих сердечных песен под гитару. Видимо, я по своей природе был отшельником, и если бы мог, убежал бы, наверное, и от самого себя.

Разбив палатку под поросшей лесом горой недалеко от лимана, я направился в ближайшую рыбацкую деревеньку под названием Адамовка. Вообще-то, это место трудно было назвать рыбацкой деревенькой, впрочем, как и вообще деревенькой, хотя на самом краю, больше в песке, чем в воде, покоилось несколько лодочек. Десять-пятнадцать маленьких глинобитных халуп, крытых камышом, выстроились вдоль широкой разбитой грунтовки, которая после дождя раскисала и превращалась в сплошную грязь.

В маленьких садиках хлопотали женщины, в легких платках на голове. Oторвавшись от своих занятий, расправив плечи, они приставляли ладонь козырьком ко лбу и глядели на меня с нескрываемым любопытством.

На крылечке возле дома сидел пожилой человек с курчавой головой. Он вежливо, без слов мне кивнул. Я искал лавку, чтобы запастись едой, хотя бы на несколько дней – прикупить рыбных консервов, сахара, соли, пакетик чая, несколько луковиц да картошки, чтобы было, что приготовить. Я не рассчитывал найти здесь, упаси боже, деликатесов, я отлично понимал, что это не то место, где люди вообще могут знать, что это такое.

Мне не потребовалось много времени, чтобы, прогулявшись от одного края деревни до другого, убедиться, что в Адамовке, не было не только магазина, но даже и признаков лавки, где можно было бы хоть что-то купить. Возвращaясь, я заметил, что несколько мужчин, прежде мирно гревших кости на солнышке, оставили свои крылечки и собрались посреди дороги. Было ясно, что они ждут меня.

Их было четверо: старики с простыми крестьянскими лицами, выгоревшими на солнце. Ввалившиеся щеки и заостренные подбородки делали их похожими друг на друга. Каждый из них протянул мне руку, и в их рукопожатии еще чувствовалась былая сила. Я угадал в их взгляде некоторую напряженность - вероятно, нечасто им приходилось видеть здесь чужаков, особенно юношей.

В свою палатку я возвратился с полным рюкзаком. B домик Федорa – он был старостой деревеньки – то и дело заходили соседи с «гостинцами» от хозяек. Брать денег они не хотели, и объясняли это тем, что здесь нечего делать с деньгами. Их язык был старомодным и не всегда понятным для моего городского уха. Смысл некоторых слов я так и не разгадал. Позже, засыпая в своей палатке, из обрывков их разговоров, которые все еще носились в моей голове, я пытался собрать по кусочкам историю этого странного племени – забытый осколок былых времен. Сон, однако, навалился и сковал меня своей цепью.

Почти весь следующий день я посвятил налаживанию моего скромного быта. Прежде всего, я разыскал неподалеку от моей палатки два больших обожженых известняковых кирпича, оставленных моим приятелем, который провел здесь несколько недель прошлым летом. Он же открыл мне великую тайну, что под кирпичами зарыт клад – чугунный котелок и топор. Откопав эти жизненно необходимые вещи, завернутые в дерюгу, перевязанную веревкой, я принялся собирать на песчаном берегу обломки сухих веток и корней для костра, выбеленные кaк скелеты созданий допотопных времен.

Подкрепившись запасами, подаренными гостеприимными адамовскими хозяйками, я, вооружился двумя прихваченными с собой алюминиевыми фляжками, и добытым из песка котелком, и отправился к колодцу, который одиноко стоял в поле y дороги, на пути в рыбацкую деревню.

Привычный в этих краях колодец, из-за своего высокого столба с перекладиной, получивший название "журавль", был виден издалека. Он и впрямь напоминал огромного журавля с длинной шеей и клювом, который он опускает в колодец, чтобы утолить жажду холодно-сладким глотком.

Тогда, сидя возле колодца и смакуя освежающие глотки, я еще не мог знать, что первый день в этом райском уголке преподнесeт мне вместе с закатом еще и благословенный подарок.

2

Моди однажды рассказывал Эренбургу, что когда-то в Риме, во время карнавала, еврейская община обязана была предоставить для праздника юношу. Тот должен был раздеться донага и играть роль лошади. Под хохот и свист раззадоренной толпы простолюдинов, священников и разодетой городской знати, несчастный должен был три раза обежать вокруг города...

Я лежал возле костра, глядя в глубину небес и размышлял о том, что, возможно, эти мириады звезд были свидетелями множества злодейств и унижений моего народа. В молодые годы я не однажды пытался бежать от своего еврейства, но всякий раз росток еврейства пробивался кo мне и, возвращая назад к моим корням, тыкал носом в мое происхождение – помни, кто ты есть!

Моди, которого все принимали за истинного итальянца, не раз взрывался, услышав от подвыпивших гостей кофеен и кабаре «антисемитский пассаж». Что же заставляет человека оставаться в лоне еврейства? И какие силы приводят его к раскаянию?

Поглощенный черной глубиной небес, я тогда думал и о других вещах, более близких каждому юному существу - мой разум загнал меня подальше от городской суеты, но душа моя тосковала по девичьим ласкам.

И они мне были ниспосланы. Костер внезапно выхватил из ночи ее силуэт, только на мгновение, как прикосновение губ ко лбу. Я вздрогнул, привстал на колено, и увидел ее уже во плоти, наяву, напротив себя. Она мне улыбнулась, как ребенок, который во время игры, якобы, пугается взрослого. Я вспомнил: вчера, уже собираясь уходить из Адамовки, я заметил симпатичную смуглую девушку, разглядывавшую меня сквозь полуоткрытую дверь. Наши взгляды встретились, но тут я почувствовал резкую боль в правом глазу, словно мне в глаз залетела мошка. Я принялся тереть уязвленное око, и на мгновение зажмурился. Когда я вновь посмотрел туда, где несколько секунд назад видел девушку, дверь была уже закрыта.

И вот она стоит на коленях напротив меня, так близко, что достаточно протянуть руку, чтобы дотронуться пальцами до ее лица. Но между нами преграда – огонь костра.

- Я тебя вчера видел, - сказал я, - почему ты так быстро исчезла?

Она молчала. В ее глазах танцевали веселые красные искорки. Я сделал вторую попытку услышать ее голос:
- Как тебя зовут?

На ее губах появилась улыбка:
- Как ты меня назовешь, так меня и будут звать.

Ее ответ показался мне началом какой-то игры.

- Хорошо, тебя будут звать Ева, а я – Адам, - решил я ей подыграть.

Она довольно кивнула.
- Значит, я была создана из твоего ребра.

Ее ответ меня немного смутил. Стоит ли и дальше продолжать игру, или отступить? Она это заметила:
- Это мне моя бабушка рассказала. Она знает сотни таких сказок.
- Мне повезло меньше. От бабушки и дедушки мне досталась только маленькая фотография.

Чтобы вернуться к действительности, я как гостеприимный хозяин предложил:
- Знаешь что, Ева, я собираюсь пить чай, можем попить вместе.

Ей, видимо, понравилось мое предложение. Тут я спохватился, что вся моя посуда состоит из алюминиевой кружки, эмалированной миски, двух фляжек, где я держал питьевую воду, и складного ножика, из которого извлекались ложка, вилка и штопор. Чай я заварил eщe прежде, прямо в котелке. Зачерпнув с полкружки, я протянул горячий напиток Еве.

Рис. художника Иегуды Блюма, Нью-Йорк

- Извини, сахара нет. И вообще, как видишь, хозяин из меня никакой.

Она осторожно поднесла напиток к губам, сделала глоток и вернула мне кружку.

- Уже?... Видно, мой чай тебе не понравился.
- Неправда… Он хороший, но первый должен пить ты… Так принято у нас в деревне.

Я послушно потянулся к кружке, и тут она заметила, что мой большой палец перевязан тряпкой. Днем, собирая ветки и щепки, я ободрал его до крови. Ухватив мою ладонь свободной рукой, она поставила кружку с чаем на песок. Все дальнейшее она проделала так быстро и ловко, что я и пикнуть не успел. Она бросила на меня быстрый взгляд, как вчера, когда я в первый раз увидел ее, стоящей у двери. Развязав мою неуклюжую повязку, она кинула тряпку в огонь. Наклонившись к порезу, который все еще ныл, она трижды лизнула порез и сплюнула в сторону. После этого она зачерпнула с края костра немного пепла и присыпала мой палец, как солят еду. Несколько секунд она держала мою ладонь и, склонившись к ране, слегка дула на порезанный палец. Ее волосы едва не касались моего лица, точнее, я сам немного приподнял лицо к ее густым волосам, и глубоко вдохнул незнакомый девичий запах. Ноющая боль, которая не отпускала меня весь день, быстро отступила.

- Лечить раны тебя тоже бабушка научила? – я едва слышал свой голос.

Она не сразу ответила. Она опустила глаза, глядя в огонь, который то и дело издавал тонкий треск, как будто где-то внутри него лопались струны, каждый раз выбрасывая при этом в воздух горсть огненных мушек. Густая ночь тут же подхватывала их и глотала.

Ева будто специально подарила мне несколько минут, чтобы я мог вглядеться в ее лицо. Так, вероятно, закутавшись в свою неподвижность, сидели модели Модильяни – юные девушки, готовые работать бесплатно, лишь бы остаться один-на-один с прекрасным итальянцем и ощутить его близость. Они редко узнавали себя на его полотнах, в этих портретах с нарочито уплощенными вытянутыми лицами, длинными тонкими шеями и неестественно гибкими руками. Им было невдомек, зачем он наделяет их такими опустошенными глазами, с сокрытой в них нездешней печалью, какой они никогда в себе не носили. Они искали только его любви, и он дарил ее каждой со всем пылом своего южного темперамента.

Я мог в те тихие минуты только грезить о такой близости с Евой, хотя, как говорила Ева, она была создана из моего ребра.

- Да, - наконец ответила Ева, не отрывая взгляда от огня, - моя бабушка лечит всех в нашей деревне. Никому не отказывает. Только самой себе, бедная, помочь не может...

Ева ушла тихо и внезапно; исчезла в темноте, как искры костра. Я крикнул ей в ночь, чтобы она приходила завтра, я наварю ухи.

Уже засыпая, закутавшись в спальник, я шептал стихи моего любимого Гийома Аполлинера:

Прочь устремится любовь за водою текучей
Прочь устремится любовь
Вяло течение жизни тягучей
Яростны в сердце удары надежды живучей
Ночь приходи, здесь тебя ждут
Дни уходят, а я всё тут


Когда я проснулся, день был уже в самом разгаре. Попив оставшегося в котелке чая, я отправился в Адамовку. Я неспроста пообещал моей ночной гостье рыбный суп; накануне я свел знакомство со старыми местными рыбаками и один из них, самый молодой, по имени Моисей, сказал, что он вторую ночь ловит рыбу, и что на мою долю тоже хватит.

Я еще ни разу в жизни не готовил ухи. Моим наибольшим достижением в кулинарном искусстве была жареная картошка, приправленная яйцами. Я даже не был уверен, что вообще стоит идти в деревню за «моей долей»; но я уже пообещал Еве. Обещание вырвалось из меня так легко, уж очень мне хотелось увидеть ее снова. Я отправился к Моисею, чтобы расспросить, как это рыбное блюдо делается. Старый рыбак наверняка знает и имеет собственный рецепт. Так оно и было: я получил с десяток рыбешек песочного цвета с черными крапинками, которых Моисей называл «бычками», и он принялся подробно разъяснять весь процесс приготовления. Уже заканчивая инструктаж, Моисей вдруг предложил:
- Знаешь что, давай-ка я лучше пойду с тобой и уже на месте покажу, что и как.

Я его поблагодарил, но от помощи отказался, сославшись на поговорку моей мамы: «Пока сам не попробуешь, вкуса не узнаешь».

Завернув рыбок во влажную ветошку, - быть может, это был старый платок, оставшийся от его умершей жены, - он протянул мне в придачу несколько лавровых листиков.

- Без них рыбный суп - не рыбный суп. Брось их в котелок, когда вода будет уже как следует булькать... - это был его последний совет.

Однако, я задал старику еще один вопрос. Этот вопрос так и вертелся у меня в голове, пока я выслушивал кулинарные наставления старого рыбака. Я только ждал подходящего момента, чтобы его задать. Уже стоя во дворе у калитки, я, как бы между прочим, спросил:
- Я тут девушку видел... Как она попала в ваш заброшенный уголок? Старик не сразу понял, чего я от него хочу. Оглядевшись, как будто рассчитывая увидеть девушку, о которой я говорил, он с готовностью ответил:
- А, видать, ты про внучку Серафимы... Мать привезла ее еще ребенком, а сама в городе живет. Она здесь и выросла, - и добавил, - дикая лошадка...

Пытаясь приготовить рыбешек, как учил меня старик Моисей, я провозился до наступления темноты. Я никак не осмеливался отведать свое блюдо, хотя и был голоден. Да, пахло мое варево совсем неплохо. Наконец, я извлек из моего универсального ножичка ложку и попробовал. И снова вспомнил поговорку моей мамы: «Eсть нельзя, но и отравиться трудно!».

Ночь быстро спустилась на песчаный берег, поглотив влажные окрестности; только пламя костра и слабый свет луны высвечивали островок в этом темном мире. Я ждал Еву, которая, конечно же, не знала, что мое ребро то и дело напоминало о себе жгучей тоской и слабой надеждой, что она снимет и эту боль. Я вспомнил слова старого Моисея, который ясно дал мне понять, в своей простецкой манере, какого он мнения о серафиминой внучке. Очевидно, так думали они все, эта горстка стариков. Так бывало уже не раз, что того, кто выделяется своей инакостью, начинают считать диким созданием, или сумасшедшим, или записывают в ведьмы...

Впрочем, я и сам вчера заметил некоторую странность в поведении Евы: эти внезапные перемены настроения – то вдруг взрывы веселья, блеск в глазах, а мгновение спустя – беспомощный, потерянный взгляд. Зачарованный тогда искусством Модильяни, я увидел в необычной внешности Евы что-то совсем иное – отражение его женских портретов. Mодель, которую большой художник просто не успел нарисовать: его жизнь оборвалась рано, и потребовалось много лет, прежде чем эта красивая девушка из Адамовки явилась в мир. Такое искривление времени и пространства сделало ее фигуру столь же странной, сколь и притягательной, как это произошло и с рисунками Модильяни после его трагической гибели.

Я не слышал, как Ева приблизилась к костру. Я заметил ее лишь в последний момент, когда она переступила порог темноты, и красный свет от огня осветил ее фигуру. Я аж подпрыгнул.

Прежде чем я успел что-либо сказать, Ева встала на колени и заглянула в котелок с моим рыбным супом. Потянув воздух ноздрями, она повернула ко мне голову и удивленно произнесла:
- Адам, ты это сделал для меня?!

Я не ответил. Тихо наполнил мою единственную миску густым варевом и протянул ее Еве. Она взяла ее из моих рук, вместе с ложечкой, которая торчала из раскладного ножа. Рассматривая его с любопытством, как ребенок незнакомую игрушку, она начала есть.

Я сидел рядом с ней и думал, что еще вчера днем мне бы точно не пришла в голову такая фантастическая мысль - самому что-нибудь сготовить, особенно, рыбный суп. Видимо, это – сон, и я не хочу, чтобы он заканчивался. Ева повернулась ко мне с миской и поднесла полную ложку к моему рту.

- Однако вкусно, поешь со мной.

Я тихо повиновался движению ее руки от миски к моему рту и проглотил, не ощущая вкуса. Я не знаю, что она этим хотела показать, то ли готовность делить со мной хлеб, то ли это был благородный способ, чтобы поскорее избавиться от моей продукции. В конце концов, еда закончилась. Она отставила пустую миску в сторону и сказала:
- Когда я была маленькой, в доме у моей бабушки по вечерам собирались женщины; они читали молитву, а после пели длинные печальные песни. Я думала, что их песни тоже были молитвами, но в них Бог не упоминался. Некоторые из них я запомнила и сейчас хочу тебе спеть одну.

Ева устремила взгляд в огонь, как будто оттуда должен был послышаться тон, испускаемый натянутой струной в пылающих недрах костра. Сначала раздался тонкий протяжный звук, рожденный где-то в глубине. Звук вытекал с силой и превращался в слова. Я не все слова понимал, но они, соединяясь с напевом, воплощались в любовную балладу о казаке, который уехал биться с турками, а его любимая осталась одна. Прошли месяцы и годы, и ее сердце от тоски и печали превратилось в кусочек холодного сапфира...

Мелодия внезапно оборвалась, как будто захлебнулась в темноте. Ева поднялась со своего места и легким движением скинула свое простое выцветшее платьишко. Она осталась стоять нагая, похожая на модель, которая позирует художнику. Огонь костра еще рельефнее обозначил выразительные изгибы ее тела, и я, смутившись от неожиданности увиденной картины, принялся жадно читать таинственные линии ее девичьей красы.

Она протянула мне руку, как бы желая предложить мне запретный плод. Схватив мои пальцы, она потянула меня к воде, к узкой блестящей дорожке луны.

3

Ева стала приходить каждую ночь. Как ни настраивал я уши, я никогда не мог расслышать ее шагов. Она словно рождалась из ночи, и только огонь костра, как краски на кисти художника, был способен сделать ее всамделишней, живой. Она любила огонь и могла долго вот так сидеть на коленях без движенья, вглядываясь в горящие ветки, которые я подбрасывал в костер. Тогда мне казалось, что она шепчет что-то в него – то ли молитву, то ли девичью клятву, то ли колдовские слова.

Я читал ей стихи моего любимого Аполлинера, и каждый раз, когда я заканчивал читать, она переводила взгляд с огня на меня и тихо говорила одно единственное слово: «еще»... Был ли я уверен, что Ева понимает, что я читаю? В те ночи я об этом не думал. Я просто читал наизусть для нее одной, а она просто вслушивалась в мой голос, как я в ее пение. Вероятно, так создается настоящая близость между двумя душами.

Однажды ночью я рассказал ей про моего Моди. Это произошло, как бы само собой, как рассказывают детям сказку на ночь, чтобы ребенок заснул; как читают больному у постели, чтобы он немного забылся в своей боли. Эренбург писал, что про Модильяни нередко говорили, будто он спился, одичал, умер… Сколько в этом правды, и сколько лжи.

Он был бедным и бесприютным, как и полагается настоящему художнику. Целый день он работал в своей студии, а ночи проводил в веселье и шуме кофеен, вместе с друзьями, такими же бедными, но талантливыми поэтами и художниками. У Моди не всегда было чем платить за ужин. Тогда он тут же, на месте, на листке бумаги, на салфетке рисовал портрет посетителя, чтобы тот покрыл его долг. Часто он заходил в маленький ресторанчик, где хозяйка, сама бывшая модель, имела слабость к красоте и гордости итальянца, и выносила ему что-нибудь поесть. В качестве платы Моди каждый раз оставлял ей несколько рисунков. Хозяйка имела большое сердце, но в искусстве мало что смыслила. Его рисунки она складывала в подвал. После смерти Моди к ней пришел торговец-коллекционер, и спросил, нет ли у нее рисунков или набросков Модильяни. Странный гость ей пообещал за каждый рисунок по 1000 франков. Тут-то хозяйка и вспомнила о пачке бумаги, которая должна была лежать у нее в подвале. Она бросилась в подвал и увидела, что все рисунки съедены мышами...

Это была моя последняя ночь, проведенная с Евой. Рано утром я проснулся и не обнаружил ее рядом. По утрам, на заре, прежде чем покинуть палатку, она притрагивалась к моему лбу своими влажными губами. Открыв глаза, я короткое мгновение вглядывался в ее глубокие черные зрачки и снова засыпал, как бы погружаясь в их пучину. Так было и в то утро, но, как я вспоминаю теперь, я не стал вглядываться в ее глаза; я просто был не в силах это сделать. Мои глазные яблоки как будто застыли, и сон не отпускал меня. Тогда я подумал, что это был не сон, а чары, насланные Евой. Я увидел ее сидящей у костра, как обычно, она вглядывалась в огонь. Она что-то шептала все громче и громче, пока до моих ушей ясно дошел каждый звук. Нет, она не пела свои протяжные печальные песни; это были стихи Аполлинера, которые я ей никогда прежде не читал:

И бледность их лица покрыла,
И разбились рыдания их...
Как руки, что ты уронила,
Как снег, что задумчив и тих,
Так падали листья уныло.


Я помню это как сейчас: я бегу в Адамовку, держа в руках летние сандалии. Мне казалось, что босой я добегу быстрее. Так оно и было, потому что песок, накалившийся на солнце, жег мне ступни, будто тысячи змей жалили мои пятки, изгоняя из райского сада. Я влетел в домик старосты и, едва переводя дыхание, одними губами выговорил:
- Где Ева?

Старик на меня так посмотрел, будто меня и в самом деле только что покарал Всевышний
- Какая Ева? – переспросил Федор, как спрашивает глухой, когда не уверен, что правильно расслышал вопрос.
- Я хотел сказать, внучка Серафимы!

Федор покачал головой, давая мне понять, что кричать не надо, он хорошо слышит, и уже на свой манер поведал мне последние новости Адамовки. Старая Серафима, бедняга, позавчера умерла. Проводить ее в последний путь приехала ее дочка из города.
- После похорон, - подвел итог староста, - дочь покойницы и внучка уехали в город.
Он тяжело вздохнул и сам себе добавил: - Да, Адамовка пустеет...

На другой день я сложил мою палатку. Топор и чугунный котелок я зарыл под двумя кирпичами, на том же самом месте, где нашел их двенадцать дней назад. Это выглядело, как если бы я наспех заметал следы, пытаясь скрыть последние улики, подтверждающие реальность прожитого мною отрезка времени. Впрочем, возможно, мне все это приснилось…

Бруклин, Нью-Йорк, февраль 2017

[*] Стихотворения Гийома Аполлинера приводятся в переводе Михаила Яснова.

Перевела c идиша Юлия Рец

 
Количество обращений к статье - 737
Вернуться на главную    Распечатать
Комментарии (3)
זיסי ווי | 06.06.2017 18:17
!א מחיה צו לייענען
Гость, Хабаровск | 06.06.2017 01:09
Радует, что журнал "Мы здесь" публикует стихи и прозу добрых людей, живущих вдали друг от друга. Пообщаемся хотя бы так. И эта публикация тоже понравилась, грустная и не суетная...
Гость | 05.06.2017 11:20
...как тихо в мире, как тепло, и если в этой тишине, себе назло и мне назло, устанешь думать обо мне...

Добавьте Ваш комментарий *:

Ваше имя: 
Текст Вашего комментария:
Введите код проверки
от спама
 
Загрузить другую картинку

* - Комментарий будет виден после проверки модератором.



© 2005-2017, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com