Logo
20-30 нояб..2017


 
Free counters!


Сегодня в мире
14 Ноя 17
14 Ноя 17
14 Ноя 17
14 Ноя 17
14 Ноя 17
14 Ноя 17
14 Ноя 17
14 Ноя 17
14 Ноя 17









RedTram – новостная поисковая система

Взгляд
Еврейская судьба «ненастоящего еврея»
Ян Топоровский, Тель-Авив

11 июля 1998 года флотский офицер, переводчик эстонской литературы, русский писатель Борис Штейн оглянулся назад. За спиной был Ленинград, где он родился, военно-морское училище и служба на флоте, Балтика, Таллин, переводы милых его сердцу эстонских поэтов, более 20 сборников собственных стихов, проза - все уже позади, в том числе и СССР. В этот день его перо вывело признание: «Я живу теперь в другом городе, другой семье, можно сказать – в другом государстве, да что там: в другом мире». Да и работа (советскому офицеру надо было выживать) была уже иная – предприниматель, а попросту – продавец книг. И не своих, а чужих, неликвидных из разных издательств. И было ему уже 65 лет. Окружающие – поставщики, продавцы, грузчики, покупатели, милиционеры и даже бандюги-крышеватели рынка - обращались к нему на «Вы» и «Борис Самуилович».


Может, от частого «Самуилович» он впервые задумался о своем еврействе. Почему впервые? Не смотря на «неблагозвучную» фамилию и пятую графу в паспорте, он утверждал, что в нем нет ничего еврейского. Об этом он делает запись в конторскую книгу, которая лежала перед ним в тот день 1998 года, куда он решил внести свою прошлую жизнь, озаглавив «Уходит век…»: «Сколько помню, я не нес в себе ни малой толики еврейства – ни языка, ни культуры, ни обычаев, ни специфических воспоминаний. Я ничего не унаследовал от старших родственников, мы все были русскими советскими людьми, и честно говоря, мне было незнакомо понятие национальности».

Борис Штейн. Фото: cruiser.patosin.ru/

Подобный вывод свойствен большинству советских евреев. Вот и Штейн - всю жизнь думал, писал и говорил на русском. И в детстве, как он сам признавался, «не слышал ни одного еврейского слова, разве что бабушка говорила «бекицер» и «мешигине». И только потом он понял, что эти странные слова были слабым эхом языка его предков.

А дальше и эхо смолкло. Дочери бабушки вышли замуж: одна стала Чистосердовой, вторая - Ковалевой, третья - Моисеенко, четвертая - Червоненко. (По этому поводу Борис Штейн сделал запись в гроссбухе: «Для семьи это ровным счетом ничего не значило»). И только пятая - мама Бориса обратила внимание на паренька Самуила, но тот, как оказалось, вел родословную от еврейского рекрута Штейна, крещенного (возможно!) николаевского солдата. Об этом писатель Штейн узнал только в пятьдесят лет от своего дяди Шурика. (Так родственники называли советского драматурга, дважды лауреата Сталинской премии Александра Петровича Штейна).

Да и сам сталинский лауреат себя евреем не считал, о чем признался в разговоре со своим племянником, когда тот задал прямой вопрос. А вот начинающему писателю Борису Штейну в журнале «Звезда», где мариновали его рукопись, посоветовали сменить фамилию героя повести с Розенталь на более благозвучную. Но автор аргументировал свой отказ: «Мой Розенталь – эго автор и я не могу назвать его Петровым-Ивановым».

Во время этого разговора сталинский лауреат Штейн вспомнил, что впервые в жизни встретился с евреями в Самарканде: «…Там было много бухарских евреев. Те были настоящие евреи со своими еврейскими штучками. Мы даже дрались с их мальчишками. Как с чужими». (В зрелом возрасте он второй раз схлестнулся с евреями, теперь уже насмерть, ибо в пьесе «Закон чести», написанной в 1948 году, он разоблачал космополитов в академической среде, и тем самым выносил им смертный приговор).

Евреи были для него чужаками, с которым он дрался. Но лауреат не знал, что в детстве его племянник тоже дрался с чужаками. Но не в Самарканде, а в селе Огнево, что на Урале, куда их семью вывезли из ЛенинградаЯ, после прорыва блокады. А там, в сердце страны, гуляла байка о причине войны: «Однажды Гитлер потребовал от Сталина: «Выдай мне ваших евреев, чтобы я их убил, а не то я на вас нападу!» Сталин отказался – и тогда из-за «жидов» началась война с несметными жертвами и лишениями». А когда в Огнево приехала семья эвакуированных – мать с двумя дочерьми и сыном Борей, жители села наяву узрели тех, кто был виновен в их бедах, бедах страны и всего, если задуматься, мира. Так в десятилетнем возрасте Борис впервые узнал, что он еврей, из-за которого началась война. И за это был неоднократно бит местными, интернатскими, с которыми учился и жил.

Подобные события не выветриваются из памяти. Они загоняются в подсознание. По всей видимости, именно душевная (и физическая) травма, полученная в Огнево (а не желание походить на дядю - сталинского лауреата, моряка-драматурга, о котором, кстати, был весьма нелестного мнения) и послужила причиной того, что Борис Штейн выбрал военную стезю. Это была своего рода компенсация (форма - внешний признак силы!) за унижения в уральском Огнево. На этом пути Борис Штейн стал не только высоко классным морским специалистом, офицером дивизиона эскадренных миноносцев на Балтике, но еще и хорошим (а это уже внутренний признак силы!) русским писателем.

Именно русским (прекрасный язык, тонкая образность!). Впоследствии Штейн вписал в гроссбух: «Я был по внутренней сути русским человеком, имевшим уязвимое место в пятом пункте паспорта, которое время от времени давало о себе знать. Я думаю, что в Советском Союзе таких «ненастоящих евреев» было большинство, во всяком случае в крупных городах, вроде Москвы и Ленинграда, где не сложилось компактного их проживания».

Но какой русский писатель не касался еврейской темы?! Тем более, что случившееся в селе Огнево сжигало изнутри. И вот «Интернатская баллада» была написана.

На собрании литстудии Дома офицеров флота (ДОФ, Таллин) молодой капитан-лейтенант решился ее обнародовать.

ИНТЕРНАТСКАЯ БАЛЛАДА

На западе еще не отгремело.
Метель белила интернатский дом.
А мне до крайней точки надоело,
Что голоден и что зовут жидом.

Бывает безысходность и у детства.
Несчастья обступают как конвой.
Не знаемое мною иудейство
В меня плеснуло скорбью вековой.

Нет, я не ведал про донос Иудин.
И что Христос был предан и распят,
Я не слыхал. Но завтрак свой и ужин
Я отдавал сильнейшим из ребят.

И второгодник Николай Букреев
Мне разъяснял вину мою сполна:
Не выдал Сталин Гитлеру евреев,
Из-за того и началась война.

Я был оплеван интернатской брашкой.
Я был забит. Я был смотрящим вниз.
Я звался Мойшей, Зямкой и Абрашкой,
Имея имя гордое – Борис.

Во мне-то было килограммов двадцать
Живого веса вместе с барахлом.
Но я себе сказал: «Ты должен драться!».
И я сказал Букрееву: «Пойдем».

Наш задний двор. Площадка у помойки.
На задний двор не приходили зря.
А пацаны кричали: «Бей по морде!»
Подбадривая Кольку-главаря.

Ударил я. И все исчезло кроме
Рванувшейся неистовой грозы.
А дрались мы всерьез: до первой крови.
До первой крови или до слезы.
Букреев отступал, сопя сердито.
Он, черт возьми, никак не ожидал,
Что двадцать килограммов динамита
Таило тело хрупкого жида.

До первой крови. В напряже
нье адском
Я победил. Я выиграл тот бой.
А мой отец погиб на Ленинградском,
А Колькин – в то же время – под Москвой.


После прочтения наступила гробовая тишина. Но по законам того времени необходимо было дать оценку подобному неординарному явлению, которое могло вызвать много вопросов: и к литстудии, и к руководителю, и к поэту, как гражданину, и к поэту, как офицеру, которому страна доверила руководить и воспитывать моряков, а он «что себе позволяет?!». Но руководитель студии (может, это был отставной литератор, а может, бывший учитель русского языка) только и смог вымолвить: «И кто это напечатает?!». В вопросе был и ответ. А если напечатать такое невозможно, то зачем писать «про это»?!

Но слово - не воробей. А рифмованное – та еще птица! И поступил странный (может, кто-то донес о неожиданном выбросе сгустка еврейской боли?!) приказ на эсминец «Серьезный», который маячил на рейде. Оперативный дежурный телефонографировал: «Капитан-лейтенанту Штейну срочно прибыть на берег и позвонить в горком партии!»

На этом корабле ходил Борис Штейн по морям-океанам...

За ним даже выслали военный катер. Каплей прибыл, связался с горкомом. (Штабные были убеждены, что ничего хорошего по селекторной связи не прозвучит, но всех интересовало, до каких высот взовьется - обычно трехэтажный – морской раздолбон).

Но по громкой связи раздался нежный голос инструктора отдела пропаганды, которая извинилась, что оторвала офицера от службы, но ей очень понравилась «Интернатская баллада» и не мог бы Штейн выступить у них в горкоме, почитать свои стихи?!

О выступлении в горкоме история умалчивает: какие стихи читал молодой капитан-лейтенант, кто сидел в зале: первый и второй секретари, инструктор, которой понравилась баллада, а может ученики местной школы, которых согнали на вечер русской поэзии?

В гроссбухе Борис Штейн признается, что только в Огнево понял, как ему не хватает отца. (Может, представлял, как тот приедет на побывку с фронта и защитит своего сына от Кольки Букреева и его шпаны?!) И в сыновьей памяти отпечаталось «явление отца»: «Да, я тогда твердо знал, что больше всего на свете я люблю папу. Последнее явление отца в моей жизни: пилотка, гимнастерка с лейтенантскими кубиками в петлицах и командирская планшетка на тонком ремешке. И отец достает из планшетки великолепный армейский складной нож с деревянной ручкой и протягивает мне. И я не расстаюсь с ним ни днем, ни ночью и теряю его потом в одном из эвакуационных эшелонов. …Папа умер 13 марта 1942 года в одном из ленинградских госпиталей, от истощения и воспаления легких. Раньше официального извещения пришло письмо от нашей близкой родственницы, оставшейся в блокадном городе».

Можно с большой долей вероятности предположить, что капитан-лейтенант Борис Штейн прочел в горкоме свое стихотворение об отце, который остался в его памяти не просто лейтенантом, а рыцарем Дон-Кихотом Ламанчским (с еврейским именем Самуил, как и звали его отца!)

ИЩУ КОПЬЕ

Я тоже был когда-то мальчиком
С подвижным худеньким лицом.
А Дон-Кихот, сеньор Ламанческий,
Он приходился мне отцом.

И хоть ходил он на работу,
Носил и шляпу, и пиджак,
Он оставался Дон-Кихотом,
А латы про запас держал.

Когда взметнулись взрывы рыжие
И в окнах заплясал огонь,
Отец достал доспехи рыцаря
И отклонил надменно «бронь».

Недолго дона Самуила
Носил голодный Росинант.
Огромна братская могила,
Где спит товарищ лейтенант.

А я – в дыму войны я выжил,
Уж доживаю до седин.
И из меня, как будто, вышел
Благополучный господин.

Но все чего-то не хватало…
Отец, отец, ищу твое
Всегда открытое забрало
И старомодное копье.

Через несколько лет еврейская тема вновь постучалась в творчество Бориса Штейна.

Еще до Первой мировой его тетя Эмма вышла замуж и уехала с мужем-поляком. А дальше – Первая мировая война, революция, гражданская война, Вторая мировая….

От тети ни весточки. Уцелела ли она в вихре войны? И вдруг – через полвека -она объявилась.

Впервые Штейн увидел ее в Ленинграде, когда крейсер, на котором он служил, принимал участие в параде, по случаю 250-летия города. В своей конторской книге Штейн описал встречу с тетей Эммой: «Ей было под семьдесят, но она была бодра, оживленно шутила со своими младшими сестрами – моими тетями и мамой. В сознании не укладывалось, что этот человек прошел Освенцим, Мне запомнилось идеальная, как парик, укладка седых не накрашенных волос и татуировка. Татуировка была на запястье левой руки – синие цифры лагерного номера».

Всю войну она пробыла в концлагере Освенцим, но как полька. Потому ей и удалось выжить. А вот муж – погиб.

И в третий раз «ненастоящий еврей», каким считал себя Борис Штейн, пишет еврейское стихотворение, проросшее, как я считаю, из истории жизни его тети Эммы.

РАЗГОВОР С ТЕТЕЙ РАЕЙ

Тетя Рая Циперович
плохо говорит по-русски.
По-молдавски – по-румынски
Тоже плохо говорит.
Я смотрю на тети-Раины
Натруженные руки.
Жаль, что я не знаю идиш
И тем более иврит.

Неподвижен тихий вечер,
Столько звезд на теплом небе,
словно пекари гигантские
просыпали муку.
И мне кажется, что пахнет
свежевыпеченным хлебом.
Я вдыхаю этот вечер,
надышатся не могу.

Чисто выметенный дворик,
сохнут кринки на заборе
У луны неповторимый,
удивительный овал.
- Я была такой красивой,
что вы думаете, Боря!
Бедный Нема Циперович
Он мне ноги целовал.

И как будто на экране,
я увидел тетю Раю:
тело, словно налитое
всеми соками земли.
Добрый Нёма Циперович
от восторга замирает.
Не крутите дальше пленку,
Стой мгновение, замри!

Счастье бедного еврея!
Ложка счастья, бочка горя.
Но не век – четыре дня.
Был погром. Дома дымились.
- Ах, зачем, скажите, Боря,
ах, зачем убили Нему
и оставили меня?!

Что ж, крутите дальше пленку,
ничего не пропуская.
Я гляжу на эти кадры –
ломит пальцы в кулаках.
И я вижу, как терзают,
как терзают тетю Раю,
и застыли гнев и ужас
в мертвых Неминых глазах.

Что потом? Румынский берег,
дом богатого раввина,
положение прислуги,
бесконечные дела.
- Но с тех пор поймите, Боря,
я ни одного мужчины…
Столько лет, а я другого
даже видеть не могла.

Только жажда материнства –
это тоже очень много.
Эта жажда материнства
набегала, как волна.
А потом пришли Советы
И закрыли синагогу.
Я осталась у раввина.
А потом пришла война.

И раввин сказал евреям:
- Ну, так да, уйдут Советы.
Мы не жили без Советов?
Мы не видели румын?
И в то памятное утро
В тройку новую одетый,
С хлебом-солью на дороге
Появился наш раввин.

А солдаты шли колонной.
Резал воздух марш немецкий.
Барабан без передышки
то чеканил, то дробил.
Офицер был пьян порядком,
потому стрелял не метко.
Раз – в раввина, два – в раввина,
только с третьего добил.

Ну не надо, тетя Рая!
Ну не надо, полно, полно.
ОН не видит, ОН далеко
В бесконечных небесах.
Не крутите дальше пленку.
я хочу навек запомнить
гнев и ужас, гнев и ужас
в тети Раиных глазах!


Я не знаю, кто первым услышал это стихотворение и в каком году. Но о тете Эмме особисты флота узнали сразу же после состоявшейся в Ленинграде встречи. Бравому советскому офицеру по инструкции (а не Уставу!) необходимо было немедленно доложить о контактах с иностранцами.

И по возвращению на крейсер капитан-лейтенант Штейн подал рапорт: тетя жива, да еще и иностранка! Но оргвыводов не последовало: польская тетя (время оттепели!) все равно, что своя.

Штейн продолжил службу, издавал сборники, пьесы, прозу, затем вышел в отставку, стал переводить стихи эстонских поэтов, поэзию которых, нежно любил, выучил язык народа, среди которого жил, и, казалось, что никогда более (и трех прекрасных стихотворений достаточно!) не соприкоснется с еврейской историей и жизнью. Но распад СССР все перевернул. Для некоторых с ног на голову, а для других – с головы на ноги. А «ненастоящим евреям» дал шанс стать настоящими. Борис Штейн год проработал в Камерном еврейском музыкальном театре (КЕМТе), там впервые услышал «Золотой Иерусалим» и настоящую «Хаву нагилу». Но он считал, что «причиной этого моего увлечения явился не зов крови, а суть предмета».

А в суть предмета вошли и Ветхий завет, и «Исход» Лео Луиса, и история сионизма, и зарождение государства Израиль…. И его дочь Леся, которая в 1989 году репатриировалась в Израиль. А вслед – и русский писатель, морской офицер Борис Штейн, который поступил так, как поступали евреи на склоне жизни – они добирались до Земли обетованной, чтобы прожить здесь сколько Бог даст, а потом упокоиться на своей земле.
Количество обращений к статье - 3127
Вернуться на главную    Распечатать
Комментарии (16)
Гость | 03.10.2017 03:10
...а я просто плакала, читая эту статью и стихи. Почему? Кто пережил тот поймет! Это называется Lost Indentity!
Гость Вячеслав | 18.09.2017 11:46
Прочтя, задумался. И возник вопрос - А что и как могло быть в природе, обществе, есвули Б не было среди многоцветья наций ЕВРЕЙСКОЙ ? Далее размышления устремились в сторону космоса, что-ли.
Сергей К. | 24.07.2017 16:31
Очень трогательный материал и к тому же замечательно написан. Особенная признательность Автору за то, что он своим творчеством не дает забыть особенных и важных для еврейской истории людей, тем у кого по старости память становится слабее и особенно тем, для кого подобные открытия становятся настоящим и сокровенным событием в тих жизни.
Зиси Вейцман, Беэр-Шева | 11.07.2017 15:34
Как офицер - офицеру Штейну:ЧЕСТЬ ИМЕЮ!
Захар Гельман, Реховот. | 10.07.2017 10:59
Всегда с интересом читаю статьи Яна! И за эту статью спасибо
Гость | 09.07.2017 02:13
Замечательные стихи, интересная судьба, спасибо автору.
Как на эту страницу попал "знаток поэзии" Александр Самарцев? Ему место рядом с Прохановым в "Завтра"
Sava-Гостю 07:18 | 06.07.2017 20:31
Это правда. Их следует также упоминать, как основных глашатаев -черносотенцев.Но мерзкий голос этих подонков , от науки и культуры,не был бы услышан и злобно поддержан, если бы отсутствовала огромная масса Букреевых и Шариковых.
Гость | 06.07.2017 07:18
to Sava
"преимущественно, типа второгодника Н. Букреева" В глубинке второгодники, а столице их заменяли, отнюдь, не второгодники - блестящие ученые Понтрягин, Шафаревич, успешные писатели из Союза писателей России, несть им числа.....
Александр Гордон, Хайфа | 06.07.2017 06:23
С интересом прочёл очерк. Спасибо. Автор книги "Исход" - не Лео Луис, и Леон Юрис.
Ефим Гитерман | 06.07.2017 03:20
Уважаемый Ян, хочу передать Вам книгу моего сына Анатолия, он когда-то сотрудничал с Вами.
Мой адрес yefim.gitterman@gmail.com
Лина , Иерусалим | 05.07.2017 15:15
Мне выпало счастье быть знакомой с дочерью Бориса Лесей (1956 - 2000). Такая чистота и доброта, отзывчивость и соучастие мне никогда в жизни не встречались. Лесенька была светлым лучом в Израиле.
И такая несправедливость судьбы...
Александр Самарцев | 05.07.2017 13:41
Всё бы хорошо, но стихи так себе. А вот деление на правильных, настоящих или другого ранга евреев - это, пардон за мой русский, ниже ватерлинии
Вова | 04.07.2017 22:36
Янчик, это всё про нас. Это здорово!
Михаил Хазин | 04.07.2017 18:30
Каплей (капитан-лейтенант) Штейн оказался не каплей в демографическом потоке,а словно в лад со своей фамилией - камнем, к тому же особым. Ян Топоровский сердечно, талантливо поведал о судьбе этого человека. Не просто трогательно, а здорово. настоящая литература.
Гость | 04.07.2017 16:16
Очень интересный рассказ , спасибо ! Читаю Вас всю жизнь и всегда оправдываете надежды!
Sava | 04.07.2017 12:40
Превосходный документально-художественный очерк.
Спасибо, уважаемый Ян Топоровский.
Интересная судьба честного, нравственно полноценного и талантливого человека, вынужденного долгие годы, как и многие его соплеменники,ощущать свое еврейство лишь по акциям антисемитов.Особо остро это чувствовалось в пору действия программы гос. антисемитизма.Тогда, чтобы числиться евреем необязательно было быть уличенным в причастности к соблюдению нац. традиций. Достаточно было иметь клеймо в паспорте, да характерные внешние признаки. Активные исполнители этой программы, при широкой поддержке представителей титульной нации (преимущественно, типа второгодника Н. Букреева)старались проявлять в этом паскудном деле особо изощренное усердие.
А оскорбленный мальчик Боря, сумел достойно отстоять свою честь. И позже, уже поэт Б.С. Штейн, талантливо и выразительно отразил этот эпизод в своем стихе.
Страницы: 1, 2  След.

Добавьте Ваш комментарий *:

Ваше имя: 
Текст Вашего комментария:
Введите код проверки
от спама
 
Загрузить другую картинку

* - Комментарий будет виден после проверки модератором.



© 2005-2017, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com