Logo
12-28 сент.2017


 
Free counters!
Сегодня в мире
17 Окт 17
17 Окт 17
17 Окт 17
17 Окт 17
17 Окт 17
17 Окт 17
17 Окт 17
17 Окт 17
17 Окт 17








RedTram – новостная поисковая система

Парк культуры
Жизнь – игра
Борис Сандлер, Нью-Йорк

Реальность – лучшее отражение самой себя
Ирмияху Бентам

С детства я слышал присказку: «Жизнь – игра!». Эти слова глубоко запечатлелись в моем воображении и, как путеводная звезда, вели меня всю жизнь. Что бы я ни делал и что бы ни происходило со мной – всё заканчивалось, объяснялось и оправдывалось этими словами. Они слились в одно понятие - «жизньигра», которое превратилось в амулет, оберегавший меня ото всех злых сил и напастей.

Ребенком я, как и многие дети, был «малоешкой». Чтобы накормить меня, маме приходилось из кожи вон лезть. Как многих малышей, мама привязывала меня к стульчику - не упадешь, но и не отвертишься, не увернешься. А потом начиналась придуманная мамой специально для меня игра в пчелку: ложечка, которой она меня кормила, превращалась в пчелу и принималась летать вокруг моего носа, как летает пчела вокруг цветка. Чтобы всё выглядело еще более правдоподобно, мама начинала жужжать «з-з-з…» - пока ложечка-пчела не залетала ко мне в рот. Иногда игра затягивалась и я, измученный долгим неподвижным сидением и нудным «з-з-з», засыпал. Просыпался я от укола – ай! – мама, чтобы всё выглядело совсем уж по-настоящему, легонько колола меня иголкой или шпилькой, как будто меня действительно укусила пчела. A тем временем ко мне в рот залетала последняя ложечка с едой, и мама, довольная, говорила: «Игре конец, a мальчик молодец!».

Мама умерла, когда мне было десять. Во всяком случае, так говорили вокруг. Но я-то знал, что это неправда. Это просто очередная игра, которую мама придумала. На самом деле, она превратилась в птицу и летает теперь где-то в далеких краях, в темном лесу. Я не раз слышал, как она говорила бабушке: «Еcли бы у меня были крылья, взяла бы да и улетела отсюда!». От нее же я однажды слышал, что если хочешь поймать птичку, надо насыпать ей соли на хвостик. С тех пор, как мама улетела от меня, я всегда носил в кармане щепотку соли.

Помню, моей любимой игрой в детстве был поиск большой лужи после дождя. Я садился возле нее и следил за ней, не спуская глаз. Я свято верил, что прежде чем лужa вытечет, в ней заведутся рыбки и, может быть, даже золотая рыбка. Я оставлял свою вахту лишь на минуточку - чтобы, проголодавшись, сбегать домой и быстро перехватить что-нибудь, но, как-то неизменно получалось - на всю ночь. На другой день от моей лужи не оставалось и следа, однако я знал, что игра продолжается. Почему? Да очень просто: после того, как я увидел в луже собственное отражение, своего двойника, мне уже было на кого положиться, и когда бабушка звала меня есть, мой двойник из лужи оставался присматривать, чтобы рыбка, которая вот-вот должна показаться в воде, не уплыла без моего ведома куда-нибудь в большую реку, или даже в море. Он же оставался на страже и ночью.

Время шло. Я уже был захвачен новой игрой – лепкой. Мои фантазии или чудачества, как считали некоторые мои родственники, получали совершенно реальный облик, будучи вылепленными из пластилина. Один из родственников, дядя Лева, которого в нашей семье считали самым умным, однажды сказал, глядя на моих зверюшек и человечков, выставленных на подоконнике: «Я смотрю, у тебя ум находится на кончиках пальцев!». Сам он был парикмахером, и потому дал мне полезный совет: «Знаешь что, давай я принесу тебе срезанных волос, и ты прикрепишь их к головам твоих игрушек. Иначе получается, что они у тебя все лысые…». Я так и не понял, серьезно он говорит или шутит. Все мои родственники были большими шутниками, особенно когда дело касалось меня.

Другой мой дядя советов не давал, он рассказал историю про голема Йоселе, которого один великий раввин в Праге вылепил из глины. Голем Йоселе должен был защищать пражских евреев от их врагов. «От фашистов?» - спросил я. На мой вопрос дядя Миша ответил так: «Все антисемиты – фашисты!». Я тогда еще не знал, что означает это слово «антисемит», однако я знал, точнее, видел в кино, что фашисты – плохие люди, убийцы. Моя бабушка, с которой я ходил в кино, тогда сказала: «Кино – это не больше, чем игра. Стреляют, убивают, но все остаются живы и здоровы!» - oна тяжело вздохнула и добавила: «В жизни все совсем иначе, упаси нас, боже!»

Моя путеводная звезда и амулет «жизньигра», несмотря ни на что, вели меня дальше и оберегали от опасного вихря под названием «реальность». Я верил, что придет день, и в моей жизненной луже заплещется золотая рыбка, и что мне никогда не придется подражать пражскому раввину и делать из глины нового голема, потому, что фашисты и антисемиты – просто актеры, которые хорошо играют свои роли.

Так и случилось. Мою золотую рыбку я увидел в деревенском пруду. Точнее говоря, это была русалка. Её звали Родѝка. Любовная игра нас обоих свела с ума. Летняя полянка в лесочке возле пруда была нашей зеленой постелью. Мы валялись на траве, доверившись игре творения. Она хранила свои правила в крови поколений. Но мы жадно проверяли каждое из длинного списка, который велся со времен Адама и Евы и который никогда не закончится, пока на белом свете есть Он и Она.

Однажды, достигнув последней капли желания, я рассказал моей русалке про детскую игру с лужей и про моего товарища по игре, моего верного двойника, которому я доверил право быть равным партнером в моем ожидании чуда. Я почувствовал ее лукавый взгляд на своем лице.

Родика тихо сказала: "А, так ты не один! Тогда пусть нас будет трое, если уж он все равно здесь, с тобой. Ты не против?".

Тогда я почувствовал, что последняя капля наслаждения еще не покинула мое тело. Более того, она начала расти, набирать силу и наливаться во мне… Мы оба закрыли глаза и начали новый кон, уже втроем - если чудо наконец свершилось, почему бы не разделить его с моим двойником.

Увы, любовную игру я проиграл. Хотя русалка носила имя земной крестьянской девушки, у нее было сердце рыбы со всеми его свойствами. Зеленый солнечный луг не мог заменить ей свободу голубой, прохладной воды деревенского пруда. Там моя Родика чувствовала себя в родной стихии. Я ее понял и простил. К тому же, меня утешала мысль, что с моей Родикой останется мой двойник.

Итак, я приехал в деревню на «пленэр», как это делали другие художники. Взгляду художника здесь было, где разгуляться. Мои легкие и мозг в городе очень истосковались по свежему воздуху. Я тогда решил участвовать в конкурсе на лучшую скульптуру для местного фонтана. Каждый конкурс, если кто не знает – настоящая азартная игра. Я не любил такие игры под руководством городского начальства, когда победитель известен еще до того, как соревнование началось. Тем не менее, нужда пересилила - ведь победителю была обещана солидная денежная премия.

Я где-то читал, что если художник проигрывает в любви, выигрывает его творчество.

Моя золотая рыбка Родика уплыла с моим двойником, а тоска по безумным минутам на зеленом лугу осталась со мной. Она захватила мое воображение, и уже через несколько недель после возвращения в город моя скульптура была готова. Мои пальцы следовали за моей фантазией, и мягкий послушный пластилин воплотил мою гнетущую тоску. Русалка была центральной фигурой скульптурной композиции. Позади круглых девичьих плеч стоял юноша, склонившись головой к длинной шее девушки; его губы вот-вот к ней прикоснутся. Второй молодой человек сидел, прижавшись к склоненному девичьему стану, подняв голову к ее груди… Двое обнаженных юношей были похожи друг на друга, кaк две половинки яблока.

Рис. художника Михаила Глейзера, Нью-Йорк

Посмотреть и оценить мою работу пришли два члена конкурсной комиссии. Один из них, неплохой художник-пейзажист Степан Кожухару, с которым мы учились в одном училище, рано понял, где именно находятся два "к" успешной жизни, карьера и кормушка, и променял просторы прекрасных пейзажей на четыре стены тесного кабинета в муниципальном отделе культуры.

Второй гость - с лицом, похожим на глиняную маску, худой, без капельки живого цвета, был мне не знаком. Он сразу протянул мне руку, как будто хотел этим показать, что именно он из них двоих главный. Чтобы подтвердить это, он четко сказал:
- Филимон Павлович… Очень хорошо, что у нас такие талантливые молодые кадры!

Скользнув взглядом по серым стенам моей мастерской, уставленной неоконченными скульптурами, проволочными скелетами, маленькими пластилиновыми и гипсовыми фигурками на полках - словом, окинув взглядом весь мой обычный «творческий беспорядок», он остановился возле моей скульптурной композиции.

Лишь на мгновение задержав на ней взгляд, он спросил с некоторым сомнением:
- Это ваша конкурсная работа?

Кожухару уже несколько минут разглядывал скульптуру. Я заметил, как заблестели его потухшие глаза, когда, переступив порог моей мастерской, он увидел мою работу на трехногом столике-подставке. Но с его губ не слетело ни звука.

- Да, - тихо подтвердил я, - она называется «Русалка Родика».
- Родика? – переспросил Филимон Павлович. Он медленно начал обходить вокруг столика, как егерь приноравливается к добыче, чтобы найти подходящее место для выстрела, и, наконец, нашел.
- Прекрасно… - Филимон Петрович остановился. Он перевел взгляд на Кожухару и сказал обращаясь к нему:
– Как вы считаете, Степан, что может подумать, к примеру, ветеран войны, увидев такую красоту в городском фонтане?

Кожухару, опытный помощник, тут же уловил тон начальника. Он поднял руку, как будто собираясь что-то сказать, но Филимон Павлович уже задал следующий вопрос:
- Или учительница со своим классом… Что она расскажет ученикам про этот шедевр? – наконец, он повернулся ко мне и отрезал: - Это не наша красота! И вам не удастся прикрыть ваши вульгарные, я бы даже сказал, распущенные мысли народным именем «Родика»!

На желтой глиняной маске его лица проступили красные пятна. Он зло ткнул пальцем в сторону моей скульптуры и сквозь зубы хрипло процедил:
– Это не русалка, это какая-то рыба-проститутка!

Филимон Павлович ринулся к двери, Кожухару тихо и беспомощно втянул голову в плечи и, прижимая локтем кожаную папку, молча пошел за ним следом. Его глаза вновь затянулись тоскливой пеленой.

Я остался стоять в моем «творческом хаосе», как последний зритель, задержавшийся в опустевшем театральном зале, чтобы осознать, что же только что происходило на сцене.

Ответ пришел из зеркала, от моего верного двойника.

С тех пор как я погрузился в работу, мой двойник засел в зеркале мастерской. Роль моего отражения теперь была совсем другой, я бы сказал, художественной. Я не только передал ему свою внешность, я доверил ему свою душу, я делился с ним мыслями. Таким образом, мое отражение превратилось в мой автопортрет, чья роль, как известно, быть посредником между художником и миром…

Когда функционеры от искусства покинули мою мастерскую, я вопросительно вгляделся в лицо своего автопортрета, и по его немой физиономии сразу понял, что делать дальше. Я открыл приготовленную для гостей бутылку коньяка, и мы, глядя друг другу в глаза, опустошили eё.

Не помню, как я заснул, только припоминаю, что ко мне прилетала мама. Она обняла меня своими мягкими теплыми крыльями и прижала к себе. Я услышал, как стучит ее истосковавшееся сердце. Она то ли шептала что-то, то ли пела. Я погрузился в эти звуки со всеми своими печалями, надеясь услышать ответ на вопрос, который мучил и ранил меня всю жизнь: почему она это сделала? Зачем она покончила c собой? В те короткие мгновения нашей встречи во сне я все силился отыскать в кармане хоть несколько крупинок соли, чтобы посыпать ими ее чудесный птичий хвост…

Через три недели я узнал, что в конкурсе победила композиция «Лягушка со стрелой во рту». Разумеется! Выбранная аппаратчиками скульптура не вызовет сомнительных мыслей ни у ветерана войны, ни у учительницы, которые придут к фонтану. Ветеран войны с гордостью подумает, что стрела с острым наконечником символизирует военную мощь советской армии. А учительница, конечно же, объяснит своим ученикам, что лягушка - это не просто лягушка, а принцесса, которую злой волшебник превратил в ужасную жабу, что стрела – не просто стрела, а судьбоносный знак. Стрелу подберет царский сын и, пожалев лягушку, освободит прекрасную принцессу от злых чар и злобных сил.

Когда я поделился этими мыслями с моим двойником, я увидел на его лице улыбку – значит, он со мной согласен. Правда, слышал я только себя, двойник мой, по своему обыкновению, молчал. Я же не мог влезть ему в голову и узнать, что он думает. В конце концов, даже двойник вправе иметь собственное мнение.

Мы оба уже и забыли бы об истории с фонтаном, но однажды в нашей мастерской появился человек, представившийся коротко: «Майор Гришин». Говоря это, он поднес к моим глазам красные корочки, как будто хотел этим подтвердить, что майоры тоже могут ходить в гражданской одежде. Словом, он был из конторы, которую мой дядя Миша называл комитетом «клеветы, гонений и беззакония», более известной под названием КГБ.

Гость сразу направился к моей скульптуре. Она все еще стояла на трехногом столике. Мгновение он ее разглядывал, затем сказал:
- Это русалка Родика, точно…

Вопроса в его голосе не прозвучало, он явно хотел этим показать, что «тема» ему знакома. Оказывается, в его конторе есть специальный культурный отдел, который занимается не столько культурой, сколько «культурным контингентом» - художниками, писателями, актерами, музыкантами… Так что, среди «художественной интеллигенции» майор Гришин был «своим человеком».

- Мне лично нравится ваша «Родика»… Но, понимаете, для такого человека, как Филимон Павлович, такая скульптура выглядит шокирующей… Вы не должны на него обижаться, он не более чем функционер…

Майор Гришин чувствовал себя свободно в моей мастерской. Поставив единственный табурет напротив меня, он уселся и продолжал доверительным тоном:
- К сожалению, художники, я имею в виду художникoв в широком смысле слова, нередко находятся под влиянием западной буржуазной культуры. Более того - они не ценят наше национальное достояние. Смеются, ёрничают…

Он снова повернул голову к моей «Родике» и после паузы тихо изрек:
- Вы знаете, это действительно слишком лично. Cлишком эротично, - удивил меня боец невидимого фронта.

Он взглянул на свои наручные часы и спохватился:
- Прошу прощения, мне надо бежать… Было очень интересно с вами познакомиться.

Уже у двери он как будто вспомнил:
- Я думаю, вы понимаете, что о нашей встрече желательно ни с кем не говорить...

Я хотел было у него спросить: «Даже с моим двойником?», но вовремя спохватился: лучше, чтобы майор не знал о нем.

Время от времени майор Гришин заглядывал в мою мастерскую. Заводил короткие разговоры, как бы между прочим; говорил он быстро и очень вежливо, нo глаза его на меня почти никогда не глядели. Всегда спрашивал, не нужен ли мне материал для работы: «Я же знаю, что у нас все дефицит. Не стесняйтесь. У меня достаточно знакомых в художественном фонде, которые могут вам помочь…». Или интересовался моим мнением о том или ином художнике и его работах…

Мало-помалу я начал с ним сживаться, хотя и замечал, что мой двойник в зеркале не слишком доволен моим новым знакомым, но, как всегда, вслух он ничего не говорил. Он носил это в себе. Закрытый и замкнутый.

Однажды майор Гришин чуть ли не вбежал в мою мастерскую и выпалил:
- Вы, конечно, знаете, что совсем скоро в городском Музее искусства пройдет выставка лучших работ, созданных нашими художниками за последние несколько лет? - он выдержал паузу. Его глаза глядели прямо на меня, когда я услышал: - Я вас поздравляю! Ваша «Русалка Родика» тоже будет выставлена.

Несколько дней я ходил окрыленный – ничего себе! Я прямо не знал, как благодарить своего ангела-хранителя – так я однажды назвал майора Гришина, стоя возле зеркала. На лице моего двойника, которого я уже научился понимать без слов, задрожала жилка под глазом. Это должно было означать: «Мы еще посмотрим, что он за ангел»…

Теперь уж я дневал и ночевал в мастерской - то тут, то там находился какой-то штришок, зазубринка, которую надо было подправить: понятное дело, я очень переживал, как на мое творение отреагируют критики, коллеги и, конечно, посетители, которые придут на выставку. Меня также беспокоило место, куда мою «Родику» поставят. Это вовсе не пустяк, особенно для молодого скульптора, который в первый раз участвует в престижной выставке. Я так увлекся подготовкой, что у меня не было ни секунды, чтобы заглянуть в зеркало.

И вот пришел день, когда должны были прислать машину, чтобы доставить скульптуру в Музей искусства. Я уже сидел, как на иголках, когда дверь открылась, и появился мой майор Гришин.

- Ну, - он заглянул в ящик, где уже лежала упакованная Родика с двумя ее кавалерами, – я смотрю, все уже готово.

Он придвинул табурет к столику, возле которого я сидел, и положил на него свой дипломат. Открывая его, он тихо проговорил:
- Остались небольшие формальности, которые нам с вами надо уладить…

Я не сразу понял, что он имеет в виду, потому что все бумаги для выставки уже были утверждены администрацией музея. Майор Гришин пояснил:
- Речь идет о формальном заявлении, что вы будете время от времени добровольно делиться с нами информацией о коллегах-художниках… Вы ведь сами знаете, что некоторые из них слабы на язык, особенно когда выпьют, и нам надо это контролировать…
- Вы хотите… - до меня начали доходить слова майора, - вы просите, чтобы я вам доносил?!
- Я не то имел ввиду… Говорю вам еще раз: речь идет о формальной процедуре. Своего рода, игре… Вас никто не принуждает… Вы даже не должны подписывать информацию вашим именем… Возьмите себе псевдоним, как это делают многие творческие люди… - и он ласково предложил:
– Может, «Родика»?..

В этот момент я почувствовал, как что-то буравит мой затылок. Боль чудовищно быстро росла и через мгновение стала настолько сильной, что я зажал источник боли ладонью, как будто оттуда вот-вот ударит фонтан крови. Я поспешно повернул голову и сразу натолкнулся на взгляд из зеркала. Это были глаза моего двойника на искаженном, бледном лице, которыми oн впился в меня, словно стальным сверлом…

Ни в тот, ни в последующие дни за моей скульптурой так никто и не приехал. Выставка в Музее искусства благополучно открылась без моей «Русалки Родики». В скором времени, после шумного собрания в Союзе художников, меня оттуда исключили «за аморальное отражение советской действительности». Из мастерской, полученной от художественного фонда, меня еще не выгнали, и я погрузился в новую работу. Точнее, я делал ее вместе с моим двойником. Он был моей моделью, а работа называлась «Голем». У моего «Голема» были большие, глубокие глаза, в которых могла утонуть вся несправедливость мира, огромные уши, чтобы слышать тишайший шорох наших врагов, и рот - закрытый и запечатанный, чтобы люди, которые придут смотреть моего «Голема», понимали, что это вынужденное молчание тоже что-то означает.

В детстве, когда еще жива была мама, и папа был с нами, он играл со мной в «темноту». Как только я закрывал глаза, тут же раздавался его голос: «Ой, что это вдруг стало темно?». Иногда я думаю, что мои глаза до сих пор закрыты. Вокруг такая кромешная тьма, что я сам себя не могу отыскать…

Нью-Йорк, апрель 2017
Перевела с идиша Юлия Рец

Количество обращений к статье - 570
Вернуться на главную    Распечатать
Комментарии (5)
Гость Аарон Хацкевич, NY | 11.08.2017 07:58
Замечательные...- чуть было не оговорился, - стихи? Нет, не стихи, рассказ. Рассказ, звучащий как стихи. Спасибо!
Ида | 07.08.2017 17:11
Рассказ замечательныи. Очень личныи, с грустинкои и тонким чувством юмора, таким присущим Борису Сандлеру.
Хочу еще заметить, что меня удивляет комментарии предыдущего гостя: в нем фактически ни слова о рассказе.
Конечно, это не новая тема. Но у каждого писателя есть что сказать, чего нет у другого.
Это напоминает; зачем вы пишете о любви, уже столько написано.
Такое впечатление что "гость" хочет показать какои он начитанныи, покрасоварться, так сказать.
Эли Шор, Израиль | 05.08.2017 09:22
Великолепный рассказ. Чувствуется рука мастера. На небольшом пространстве (7-10 страниц) сказано много. Впечатляют созданные автором образы – метафоры: мама-птица, возлюбленная – рыбка, русалка, альтер эго гороя, его внутреннее «Я», его совесть, двойник, живущий в средах с гладкой поверхностью (зеркало, вода). К художественным особенностям рассказа следует также отнести поэтическое описание эротики, что не каждому удаётся. И ещё в рассказе есть тайна: герой и читатель вместе с ним не знают, почему его мама покончила с собой, когда её нежно любимому сыну было всего 10 лет.
Рассказ интересен и в историческом плане: в нём показаны некоторые советские реалии, как-то государственное вмешательство в творчество, ханжество при оценке художественных произведений, преследование инакомыслящих и стремление насадить «стукачество» в среде творческой интеллигенции. Автор умеет с помощью небольшого штриха отметить особенность устройства огромного государства : среди двух, пришедших в мастерскую скульптора для предконкурсного осмотра скульптуры партийных функционеров, начальник – русский, заместитель – молдаванин.
В жизни героя, как она представлена в рассказе, немало трагического: потеря матери в раннем детстве, уход любимой девушки, невозможность выставлять свои произведения. К чести автора, он избегает стереотипов. Упоминая об антисемитизме в начале рассказе как о непреложном факте, он не представляет его фактором, определяющим жизнь героя. В рассказе мы узнаём, что его герой выучился любимому делу, успешно им занимается, принят в Союз художников, его возлюбленная – девушка из молдавской деревни с народным именем Родика. А то трагическое, что было в его жизни, не является специфически еврейским: оно могло случиться , и случалось, с человеком любой национальности. Момент истины наступает в конце рассказа, когда герой испытывает отчаяние: он исключён из Союза художников, ему грозит потеря мастерской, а, значит, невозможность заниматься творчеством. Тогда он ищет утешения и ободрения у своего народа, создавая скульптуру Голема, «с бездонными глазами и большими ушами», чтобы он мог видеть и слышать всё, что затевают наши враги, и нас защитить.
Автору повезло с переводчиком (переводчицей). Перевод сохраняет благородную простоту и неторопливость повествования и тонко передаёт все нюансы чувств. Мелкие огрехи, вроде использования имени старшего функционера в двух формах ( Филимон Петрович, Филимон Павлович) не в счёт. Почему автор пишет на языке идиш, а не на русском или английском? Точный ответ на этот вопрос может дать только он. Но , может быть, дело в том, что он хочет, чтобы его герои были евреями не только по происхождению, но, чтобы они думали и чувствовали как евреи. А еврейские мысли и чувства наиболее точно можно выразить на языке идиш, который для этого и был создан европейским еврейством, и отлично с этим справлялся, пока это еврейство существовало.
Спасибо автору за то, что он даёт этому языку возможность продолжать жить в качестве языка литературного.
Так держать, Борис! Успехов Вам в Вашем творчестве. Ваши читатели ждут новых встреч с Вами на страницах Ваших произведений.
Зиси Вейцман | 04.08.2017 02:45
Прекрасный рассказ! И текст автора, и перевод, и иллюстрация художника Михаила Глейзера. Как всё это, описанное здесь, знакомо...
Гость | 03.08.2017 16:20
Тема столкновения художника с цепкими лапами тоталитарного режима - не новая (популярна, например, книга В.Войновича "Замыслы").
Здесь описана одна из коллизий. Можно вспомнить из тех времен документальный сюжет и покрепче: в одном из "творческих серпентариев единомышленников" роль "майора Гришина" выполнял то же майор-фронтовик и, к тому же, Герой Советского Союза. Голь на выдумки хитра!
Тональность рассказа поэтическая, но порой спотыкаешься на ухабах небрежности переводчика ( "творческий хаос","тишайший шорох наших врагов" и др.).
И вообще любопытная ситуация: автор живет в англоязычной стране, пишет на идиш, а мы почему-то читаем текст не в авторизованной русской версии.
Может быть автор выскажет мнение: есть ли у идиша надежда выжить? А если есть, то для чего?



Добавьте Ваш комментарий *:

Ваше имя: 
Текст Вашего комментария:
Введите код проверки
от спама
 
Загрузить другую картинку

* - Комментарий будет виден после проверки модератором.



© 2005-2017, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com