Logo
1-10 сент. 2017


 
Free counters!
Сегодня в мире
09 Сен 17
09 Сен 17
09 Сен 17
09 Сен 17
09 Сен 17
09 Сен 17
09 Сен 17









RedTram – новостная поисковая система

Парк культуры
Колоски памяти
Борис Камянов, Иерусалим

(Продолжение. Начало в «МЗ», №№ 540, 552)

ВСТУПЛЕНИЕ


Закончил я книгу воспоминаний «По собственным следам» , и, казалось бы, на смену постоянной сосредоточенности на затянувшейся работе должен был прийти душевный покой, как это всегда бывает по завершении труда, требующего полной самоотдачи. Но не тут-то было – память не желала отключаться! И бессонными стариковскими ночами, и в дневные часы, заполненные повседневными делами, она подбрасывала и подбрасывает мне выплывающие из прошлого эпизод за эпизодом, не вошедшие в книгу, но так и норовящие все же вломиться в нее и занять там свое место.

Однако, ставя в мемуарах последнюю точку, я предвидел такое развитие событий и дал себе слово ничего больше в них не добавлять – иначе этому конца не будет. С другой стороны, многое в моих запоздалых воспоминаниях мне кажется интересным, порой забавным, а иногда и поучительным, и пренебрегать ими жалко – они так и просятся на бумагу. Тогда я решил записывать их и кое-какие свои размышления, создав для этого файл под названием «Колоски»: мне вспомнилась библейская Рут, прабабка царя Давида, которая ходила в поле за жнецами, подбирая упавшие колосья, и так кормилась со своей свекровью Наоми. В полуголодные советские времена на поля выгоняли с той же целью деревенских пионеров – пополнять закрома нищей родины.

Последовал их примеру и я: вторично пошел по собственным следам, подбирая колосок за колоском.

ЦЕЛЛУЛОИДНЫЙ ЛЕБЕДЬ

В самом начале пятидесятых годов, когда я был дошкольником, а потом школьником младших классов, игрушек у меня почти не было. Послевоенная промышленность еще не раскачалась, все было дефицитом, и дети из небогатых семей довольствовались тем, что старьевщики приносили во дворы для обмена: набитые опилками шарики на резинках, «тещины языки» и пищалки «уйди-уйди». Оловянные пугачи, стрелявшие пробкой, привязанной к дулу веревочкой, были предметом гордости их обладателей. Дети, у которых родители были людьми состоятельными, изредка приглашали к себе особо приближенных сверстников, и те шли к ним как в Парк культуры на аттракционы. Там можно было поиграть в настольный футбол, собирать всякую всячину из деталей примитивных по тем временам, но недостижимых для большинства из нас «конструкторов», а кто-то из моих приятелей, кажется Витя Юмашев, сын дипломата, был обладателем электрической железной дороги, привезенной из-за границы.

Когда мне, семилетнему, в первый раз прооперировали ногу, я провел в больнице несколько месяцев. В детском отделении, где я лежал, была небольшая библиотечка, и все время, свободное от обходов и процедур, я глотал книгу за книгой, благо научился читать еще в четырехлетнем возрасте. Но как всякому нормальному ребенку мне хотелось еще и играть, а игрушек в больнице, понятно, не было.

Однажды родители принесли мне целлулоидного лебедя, умещавшегося в моей руке. Когда они ушли, я прижал к себе игрушку и заплакал. Мне было невыразимо грустно, но осознать причину своих слез я, маленький, еще не мог. Теперь-то я понимаю, в чем было дело: мне было жалко папу и маму, которые так хотели меня порадовать каким-то особенным подарком, но единственное, что им удалось купить, это простенький целлулоидный лебедь. Я полюбил его и подолгу играл с ним, пуская в плавание по волнам озера, которым представлялось мне укрывавшее меня одеяло.

После возвращения из больницы меня стали навещать друзья. Часто спускался ко мне с четвертого этажа мой сосед по подъезду и одноклассник Юра Кошарский, и мы играли с ним на просторном подоконнике в нашей столовой в ушки – пуговицы, подражая Пете и Гаврику из катаевской повести «Белеет парус одинокий». Правил этой игры мы не знали и изобрели собственные. Другая игра, распространенная среди младшеклассников, называлась «коробок» и заключалась в подбрасывании щелчком большого пальца спичечного коробка, лежавшего на краю стола или подоконника и немного выступавшего за его пределы. Если коробок ложился плашмя, ты получал пять очков, если на боковую сторону – десять, если на торец – двадцать пять.

...Когда я сегодня захожу в магазин игрушек, чтобы купить подарки внукам и у меня разбегаются глаза от богатейшего выбора замечательнейших товаров для всех возрастов и на любой вкус, я вспоминаю целлулоидного лебедя моего детства, плывущего по больничному одеялу.

БИТЬ ПЕРВЫМ

В детстве был у меня приятель, Славка Рыжков, живший через переулок, во дворе гастронома «Морфлот». Однажды он пришел ко мне, и мы стали играть во дворе, куда выходило окно нашей кухни. По ходу игры мы поссорились и встали, набычившись, друг против друга.

– Стыкнемся, – предложил он.

Я посмотрел на его вздернутый нос, представил себе, как после моего удара из него хлынет кровь, и сказал ему:
– Если я тебя ударю, тебе будет очень больно, из носа пойдет кровь, так что, может, не надо?

Не говоря ни слова, Славка размахнулся и ударил в нос меня. Размазывая по лицу кровавые сопли, я заревел. Мне было больно и обидно: я его пожалел, а он меня – нет.

Услышав мой рев, в окно выглянула Валя, жена моего брата, и крикнула в форточку:
– Немедленно иди домой!

Дома она остановила мне кровь, умыла, и я, продолжая рыдать, стал жаловаться ей на Славкино вероломство. Валя, чье детство прошло в деревне, смотрела на меня брезгливо и осуждающе и сказала:
– Никогда не угрожай, всегда бей первым.

Что я и делал с тех пор всю жизнь в подобных случаях.

НЕСБЫВШАЯСЯ МЕЧТА

Многие из новых репатриантов, начиная обживаться в Израиле, подумывали об открытии собственного дела. Кое-кто решался на это и преуспел, кто-то – решался и прогорал, а у большинства эта мечта так и осталась несбывшейся: надо было брать банковские ссуды, искать гарантов – риск был слишком велик. К этой последней категории относился и я.

Привлекали меня два варианта. Первый – передвижная книжная лавка. Если в четырех крупных городах – Иерусалиме, Тель-Авиве, Хайфе и Беэр-Шеве были книжные «русские» магазины с продукцией советских и эмигрантских издательств, то на периферии, куда попадало немало новых олим, таковых не было, и людям приходилось ездить за книгами за много километров от дома – а в те времена далеко не все семьи сразу же обзаводились машинами. Жители небольших городов и поселков, как мне представлялось, с радостью будут приходить раз в неделю-две к торговому центру, где уже повсеместно открывались «свиные» магазины, и покупать рядом с ними книги, которые я буду туда привозить, давая соответствующую рекламу в русскоязычных газетах. Думаю, что из этой затеи могло бы что-то выйти, если бы у меня хватило пороху рискнуть, купить подержанный «пикап» и, наладив связи с оптовиками, взяться за дело. Правда, впоследствии выяснилось, что продержался бы я недолго: люди алии семидесятых в массе своей устраивались на работу, налаживали быт и переставали покупать книги: им было не до чтения. Репатрианты восьмидесятых – начала девяностых в большинстве своем вообще ничего не читали ни на доисторической родине, ни на исторической. В результате всего этого даже ежедневные газеты хирели и закрывались одна за другой. Сегодня, в две тысячи семнадцатом году, их вообще ни одной не осталось.

Второй вариант был следствием того, что было уже сказано в одном из моих «колосков»: грешен – люблю поесть. Добавление «и выпить» для тех, кто читал мои мемуары, излишне. И подумывал я об открытии небольшой пивной или закусочной.

В Израиле, как ни странно, пивных баров как таковых нет и полностью отсутствует культура потребления бочкового пива. При этом отечественное пиво – светлое «Макаби» и темное «Гольдстар» – высочайшего качества, не говоря уже о том, что в стране выпускаются по лицензии сорта лучших европейских марок. Если в России даже в советские времена пивбары разных уровней были, как правило, на каждом шагу и к пиву предлагались соответствующие закуски: креветки, вобла, соленые сухарики, а зачастую и раки, – то в Израиле специализированных пивных, как уже сказано, нет, а в обычных барах и ресторанах, где есть бочковое пиво, к нему подают разве что маслины – меня это сочетание никоим образом не вдохновляет. К тому же стоит израильское пиво безумно дорого: до восьми долларов кружка – при том, что платят за него рестораторы по меньшей мере впятеро меньше этого. Оговорюсь, правда, что положение дел в рыбных некашерных барах, где в меню всякие каракатицы, мне неизвестно, – я в них не бываю.

Что касается закусочных, то дешевых забегаловок типа рюмочных у нас не существует – израильтяне обычно не пьют, и бывшему россиянину выпить сто граммов и закусить порцией сосисок с зеленым горошком попросту негде. Да и стоимость водки в розлив у нас здесь безбожно высока. Так что я представлял себя хозяином прохладного полуподвала, где за невысокую цену можно, сидя за столиком, выпить стопку-другую недорогой водки и закусить соленым огурчиком, ломтиком селедки или навильничком квашеной капустки в ожидании порции упомянутых сосисок или ломтя сваренной в котле вареной колбасы с простецким гарниром, и был почти готов сунуть голову в петлю частного предпринимательства. То ли к счастью своему, то ли к несчастью, я на это так и не решился.

ИЗРАИЛЬТЯНЕ И АЛКОГОЛЬ

Израильтяне почти не пьют. Если увидишь пьяного на улице или в предприятии общепита, можешь быть уверен: это свой брат русский (в кавычках и без).

Сегодня-то уроженцы страны и старожилы уже познакомились с нами и поняли, что к чему, а лет сорок назад над их наивностью хохотала вся алия. Вот только два примера.

В семьдесят восьмом году сидел я поздно вечером с двумя приятелями у себя дома; мы играли в преферанс. Когда у нас кончилось спиртное, один из моих гостей, Толя, стоматолог, а ныне известный предприниматель, вызвался съездить за выпивкой. Уже крепко навеселе, он сел в свою машину (стоматологи у нас обзаводятся личным транспортом очень быстро) и отправился из Неве-Яакова, района на севере Иерусалима, в населенное арабами городское предместье Шуафат. В то время мы еще ездили туда без всяких опасений, делали там покупки, благо арабские магазины работали допоздна, а их владельцы, заполучив в соседи «русских», стали завозить в них водку и бренди. «Мирный процесс», не к ночи будь помянут, тогда еще не начался, и такого террора, как сегодня, в Иерусалиме не было.

По дороге Толю развезло, и он на приличной скорости врубился в припаркованный у обочины автомобиль. Моментально собрался народ, арабы и евреи; моего приятеля вытащили наружу, при этом он активно отбивался и бормотал что-то бессвязное, да еще и по-русски.

– Ему же плохо! – воскликнул кто-то. – Он болен! Его надо везти в больницу!

Какой-то человек предложил для этой цели свою машину, Толю попытались в нее усадить, но он стал сопротивляться еще яростней, и от него отступились. Оставив под «дворником» чужого пострадавшего авто свои координаты, малость протрезвевший от случившегося Толя продолжил свой путь в магазин, и вскоре мы втроем уже выпивали за его чудесное избавление от серьезных неприятностей.

Когда я вскоре после приезда подружился с Левой Меламидом (о нем – в книге моих воспоминаний), тот рассказал мне такой эпизод. Сразу же после своей репатриации – он стал израильтянином за два-три года до меня – его пригласил к себе на обед дальний родственник, то ли местный уроженец, то ли старожил. Лева явился первым и в ожидании остальных гостей зашел на кухню – ему необходимо было поправить здоровье.

– У тебя водка есть? – спросил он родича.
– А как же! – гордо ответил тот. – Мы о ваших нравах наслышались, – и, достав из морозилки запотевшую непочатую бутылку и поставив ее на стол, вышел из кухни.

Лева взял большой, граммов на двести пятьдесят, стакан, налил его до краев, выпил и закусил чем-то подвернувшимся под руку.

Когда хозяин дома вернулся, он посмотрел на бутылку и сказал:
– Лева, я не жадный, да и того, что тут осталось, конечно же, для нашей компании будет достаточно. И все же я не могу понять: зачем ты вылил треть бутылки в раковину?!

ПОБОЛЬШЕ БЫ ТАКИХ ПОКУПАТЕЛЕЙ

В конце семидесятых и в восьмидесятых годах в иерусалимском Доме журналиста «Бейт-Агрон» раз в неделю крутили советские фильмы на русском языке. Наша писательская братия приходила перед началом сеансов в фойе, раскладывала на столах свои книжки, и вокруг нас собирались и толпились до самого звонка потенциальные покупатели.

Когда была опубликована первая книга моих стихотворений, «Птица-правда», я стал приносить ее в «Бейт-Агрон». В один из вечеров ее приобрел, среди прочих, немолодой человек, не пропускавший ни одного фильма. Через неделю я увидел его снова. Он подошел к моему столу и вынул из кармана деньги.

– Вы же купили ее у меня неделю назад, – удивился я.
– Купил, прочел, и она мне так понравилась, что я хочу еще одну, – сказал он.

ОРА И ЕЕ ПРИДАНОЕ


Со второй своей женой Орой я познакомился в девяносто седьмом году. Как я уже писал о том в книге воспоминаний «По собственным следам», выяснилось, что мой Ашер и Орин сын Марик учатся в одной школе и, более того, – в одном классе. В этом мы, конечно же, увидели с ней перст судьбы.

Ашер стал приходить к нам на субботу с ночлегом, и мальчишки, которые раньше в классе почти не общались, быстро подружились. Было им тогда по четырнадцать лет, мой сын старше Ориного на тринадцать дней. Мы вместе ходили в синагогу, и однажды произошла следующая сценка. В одну из суббот мы вышли из дому, и к нам присоединился новый сосед, молодой репатриант из распадавшейся тогда Югославии. Он посмотрел на моих мальчишек и спросил:
– Это твои сыновья?

Я ответил утвердительно.

– И какая между ними разница в возрасте?
– Тринадцать дней, – ответил я.

Глаза у парня полезли на лоб...

Сегодня и Ашер, и Марик женаты, у Ашера – две дочери, у Марика – сын и дочь, и они дружат теперь уже семьями. Мы часто собираемся по праздникам и субботам в поселении Швут-Рахель, где у Ориной дочки Хаи и ее пятерых детей трехэтажный дом; бывает, что к нам присоединяются моя Анечка с сыновьями, и в окружении четырех детей, одиннадцати внуков и двух невесток я чувствую себя абсолютно счастливым.

Собираясь вместе, мы часто вспоминаем смешные высказывания наших чад и их сыновей и дочек, когда они были маленькими.

Так, двухлетний Марик рано утром, проснувшись, пришел к Оре и сказал:
– Мама, я голодный, я всю ночь ничего не ел...

Ора с тремя внучками (фото из семейного альбома)

Все дедушки и бабушки считают своих внуков красавцами, мы с Орой – не исключение. Но если некоторые, движимые вполне понятными побуждениями, пытаются выдать желаемое за действительное, то мы с женой можем представить доказательства своей объективности.

Когда мы с Орой были еще молодыми супругами, где-то в конце девяностых, богатая фирма, в которой она тогда работала, устроила для своих сотрудников с семьями праздник в одном из тель-авивских парков. Ора с Хаей, у которой меньше чем за год до этого родилась третья дочка, Сара-Ривка, были приглашены вместе со всеми другими гостями в павильон, где детям предложили разнообразные игрушки. Наши старшие, Авиталь и Пнина, выбрали кукольную коляску, в которую усадили кудрявую ангелоподобную Сару-Ривку, и вся компания отправилась к выходу из павильона. Тут к ним подошла маленькая девочка и сказала:
– Где вы взяли эту куклу? Я тоже хочу такую!

О ЛЁНЕ РУДИНЕ


Лет двадцать назад в Иерусалиме ушел из жизни еще совсем молодой человек, поэт Леня Рудин. В поэзии этот способный парень не успел добиться многого, но личностью он был замечательной. Высоченный носатый очкарик, носивший чудовищно выпуклые линзы, за которыми его подслеповатые глаза были похожи на небольшие блюдца, Леня был редкостным добряком и пользовался всеобщей любовью.


Абсолютно лишенный завистливости, он радовался удачам своих коллег и всегда приходил на презентации их книг.

Последние годы Леня работал в русском отделе Еврейского агентства. Устроиться в это престижное и хлебное место было большой удачей, но немногим удавалось продержаться в нем достаточно долго. Когда стало известно, что Рудина оттуда уволили, я написал по этому поводу такое «тургеневское» четверостишие:

Дым и новь узрели люди:
Накануне, как звезда,
П..данулся Леня Рудин
Из дворянского гнезда.


Получив от меня эту эпиграмму, Леня был страшно доволен и часто ее цитировал впоследствии.

О ЧУВСТВЕ ЮМОРА


То, что у Всевышнего есть, среди прочего, чувство юмора, логично вытекает из того факта, что этим свойством обладают люди – хотя, увы, далеко не все, – созданные по Его образу и подобию. А вот творения человека, созданные уже по его собственному образу и подобию, чувства юмора лишены напрочь.

В 1995 году Миша Михаэли, хозяин «Иерусалимского издательского центра», начал работу над макетом моей новой юмористической книжки «Параноев ковчег». Одним из ее разделов были «Офонаризмы», расположенные по алфавиту. В первом же из «офонаризмов», состоящим из одного слова – «Араболепствующие», электронный корректор нашел ошибку и исправил ее: «А раболепствующие». Раз за разом вводя в компьютер придуманное мною слово и неизменно получая все тот же результат, мы с Михаэли были в восторге.

К сожалению, Миша вскоре трагически погиб, и моя книжка вышла только через три года в издательстве Зиночки Палвановой «Скопус».

В ЗАЩИТУ «РАСИСТА» ТРЕСТМАНА

В августе 2005 года в газете «Вести» член Содружества русскоязычных писателей Израиля «Столица» и мой близкий друг поэт Гриша Трестман опубликовал стихотворное изложение программы партии «Наш дом Израиль». Сделал он это в рамках своих профессиональных обязанностей: Трестман – референт лидера этой партии Авигдора Либермана. Но Гриша не был бы Гришей, если бы сочинил нечто серьезное; в результате у него получился смешной стеб, над которым хохотали тысячи читателей газеты, обладающие чувством юмора. Этого чувства, однако, оказался начисто лишен бывший русскоязычный пресс-секретарь партии «Кадима» Давид Эйдельман, которого возмутили следующие строки:

Скажу евреям не в обиду:
арабы пашут по ночам
во имя восполненья вида.
Затменье лунного луча,
дыханье смерти, след напасти?
Крольчиха, кошка, саранча
не ведают подобной страсти!
И как ты счастье ни пророчь,
уже нам путь мостит ко гробу
за ночью ночь, за ночью ночь
арабской женщины утроба.


Он разослал эту цитату в своем переводе на иврит по сотням электронных адресов, кто-то услужливо подсунул ее Центру по защите гражданских прав израильских арабов, а тот обратился к юридическому советнику правительства с жалобой на публикацию: она, дескать, демонизирует арабов, содержит оскорбляющие эпитеты в адрес арабских граждан и разжигает межнациональную рознь. Началось расследование, которое длилось два года, после чего дело было направлено в суд.

Наша организация, конечно же, не могла остаться в стороне и отправила в суд следующее письмо.

30.10.2008
Уважаемые господа!
Узнав о судебном иске, предъявленном прокуратурой нашему товарищу и коллеге, члену Содружества русскоязычных писателей Израиля «Столица» поэту Григорию Трестману, мы выражаем свое удивление тем фактом, что подобный иск был вообще принят к рассмотрению.

Во-первых, не пристало израильскому правосудию подражать советским властям в преследовании писателей за их произведения.

Во-вторых, предъявляя подобный иск Г. Трестману, израильская юстиция оскверняет память покойного Ясера Арафата, нашего партнера по мирным переговорам и лауреата Нобелевской премии мира, знаменитое высказывание которого о «матке арабской женщины» пересказывает языком поэтической речи Г. Трестман.

Мы призываем прокуратуру и суд мобилизовать все запасы здравого смысла и чувства юмора – качеств, которыми всегда отличался еврейский народ, – и закрыть дело, которое не принесет им чести.

С уважением,
Барух Авни (Камянов),
председатель правления Содружества русскоязычных писателей Израиля «Столица»,
член международного ПЕН-клуба.


Привыкшие к кафкианским вывертам израильской действительности, мы не особенно надеялись на победу здравого смысла, но, как ни странно, он возобладал и дело было закрыто.

ИЗ КОЛОСКОВ, ПОДОБРАННЫХ ЖЕНОЙ

Когда Ора прочла предыдущий отрывок, она воскликнула:
– То-то у меня все эти дни было ощущение дежавю! Вспомнила! Семнадцать лет назад, еще когда я с тобой невестилась, а ты со мной, соответственно, женихался, была точно такая же ситуация! Ты сварил пельмени, стал сливать воду и так же, как сейчас, ошпарил себе живот! Неужели не помнишь?

Я не помнил.

– Ну как же! Ты пришел в поликлинику, и тебе стала делать перевязку «русская» медсестра. Она, оказывается, была любительницей поэзии и знала тебя в лицо. Обрабатывая твой ожог, она сказала: «Никогда бы не поверила, что буду смазывать живот самому Камянову!»
– Представляю себе, – сказал я жене, – аналогичную реакцию врачихи, которая каждый год делает мне колоноскопию, – если бы она читала стихи!

Б-ЖЕСТВЕННОЕ УБ-ЖЕСТВО ПЕРЕВОДА

Самая большая моя мечта, которая сбылась, – перевести Хумаш (Пятикнижие) на современный русский язык. Все существующие сегодня переводы меня не устраивают: синодальный и основанный на нем перевод Д. Йосифона безнадежно устарели. Руководители издательства «Шамир», опубликовавшие Хумаш в конце прошлого века, не ставили своей задачей сделать новый перевод и довольствовались основательной чисткой йосифоновского, не предложив при этом никаких принципиальных изменений. Перевод, выполненный Институтом изучения иудаизма в СНГ (Институт раввина А. Штейнзальца), который я редактировал, лучше предыдущих, однако имя свое из выходных данных я был вынужден снять, ибо против многого возражал, но мои замечания учтены не были. Слава Богу, что хотя бы в одном переводчик Шая Гиссер оказался моим единомышленником: бóльшая часть инверсий была устранена, и текст, который в предыдущих переводах благодаря им напоминал дурную стилизацию под произведение древнерусского фольклора с педалированием псевдобылинного пафоса, стал тем, чем он и является на самом деле: хроникой событий.

Приведу лишь один пример, иллюстрирующий мой подход. В главе «Дварим» одноименной книги Хумаша Моше говорит: «Эйха́ эса́ левади́ торхахэ́м у-масаахэ́м ве-ривхэ́м?» (1:12). «Шамир» переводит: «Как же мне одному носить заботы ваши, тяготы ваши и распри ваши?» Конечно же, ни один нормальный человек так не скажет. Гиссер это прекрасно понимает и переводит так: «Как же мне нести одному ваши заботы, ваши ноши и ваши распри?» Ненужная и раздражающая инверсия убрана. Другое дело, что «тяготы» в первом переводе – более приемлемое слово, ибо «носить ноши» словосочетание явно неудачное. Однако в своем переводе я сделал еще одно исправление: избавился от двух лишних слов «ваши», и он выглядит так: «Как же мне нести одному ваши заботы, тяготы и распри?»

Одна из проблем, связанных с переводом на русский язык еврейских первоисточников и книг по иудаизму, – передача имен, понятий, топонимов и т. п. В этой связи приведу здесь фрагмент разгоревшейся на сайте cirota.ru пятнадцать лет назад полемики, в которую меня втянул мой товарищ Саша Фейгин, раввин, полиглот и широко образованный человек, с которым мы вместе работали в Институте Штейнзальца.

26.XI.2002. Владислав Владимирович Николаенко:

Вообще-то тема скорее для раздела «Культура», но поскольку полемика с иудеями идет здесь – «и мой обол на утвержденье храма».

Поскольку профессия моя связана со словом, и, в частности, с русским словом, я уже давно и с некоторым ужасом наблюдаю, что с ним творят некоторые из форумчан-иудеев. Язык их посланий к русскому относится примерно так, как идиш к немецкому. Поскольку устоявшегося названия этот жаргон пока не имеет, предлагаю именовать его еврусским.

Господа! Если уж вы вышли из русской культуры, то не ведите себя в ней как хозяева! Меня уже мутит от Бога через дефис и от Авраама через h, от тшувы, Шемот и Суккот! Что бы вы сказали, если бы я, пишучи на иврите, заменял бы Тетраграмматон крестом, а слово «Мессия» писал не через «шин», а через два «самеха», объясняя это своей традицией?

Сразу упреждаю первые напрашивающиеся возражения:
1) не стоит упрекать меня в антисемитизме: я не говорю, что все евреи (или даже – что все иудеи) уродуют русский язык. Только некоторые :-)
2) не стоит упирать на то, что иначе вам запрещено: я читал достаточно книг, изданных иудеями в начале ХХ в. – они написаны по-русски (т. е. «Бог», «Моисей» и «Бытие»).
3) не стоит упирать на то, что книги ТАК называются, а их персонажей ТАК звали. Во-первых, их звали не так: современное ивритское произношение отличается от древнего почти как французское от латинского («язык Библии с антисемитским акцентом», пошутил один лингвист). Во-вторых, какое нам вообще дело до того, как это звучало в оригинале? По-русски «Гюго», «Гейне», «Афины», «Цезарь» – не «Юго», «Хайне» (hайне?), «Атхенай» (жаль, тэту вставить не могу!), «Кайсар». Точная передача заимствований вообще указывает на отсутствие традиции и есть признак дикости и неразвитости языка. Может, для еврусского это и естественно – но не для русского же!
4) нам нет дела до того, как вы, иудеи, разговариваете между собой – да хоть на ладино. Но приходя в наш монастырь, не следует размахивать своим уставом.

P. S. Желающих высказаться убедительно прошу писать по-русски.

27.XI.2002. Мой ответ Николаенко:

Уважаемый Владислав Владимирович!
Я – израильтянин, русскоязычный литератор, за моими плечами – двадцатипятилетний стаж редактирования переводов на русский язык иудейских первоисточников и книг по иудаизму.

Позволю себе высказать несколько соображений на затронутую Вами тему, которую, как и Вы, считаю весьма важной.

Прежде всего, я настаиваю на своем праве приводить еврейские имена, названия и термины, упоминаемые в Священном писании, на русском языке в единственно верной транскрипции: ивритской. Такие устоявшиеся в русской традиции имена, как, скажем, Нафан, Авессалом, Веселиил, Ездра в этих формах полностью обессмысливаются, в то время как в Библии все они – «говорящие» и несут в контексте повествования важнейшую информацию. «Нафан», искореженный греческим, это Натан («данный», «дарованный»), «Авессалом» – Авшалом («отец мира»), «Веселиил», не имеющий, конечно, никакого отношения к «Руси веселию», – Бецалель («в тени Бога»), «Ездра» – Эзра («помощь»). Список этот можно продолжать до бесконечности (учитывая Вашу убедительную просьбу «писать по-русски», чуть было не написал «до морковкина заговенья», но решил, что это стало бы перебором).

Полагая, что у меня есть все основания призвать русских христиан при переводе Писания приводить еврейские имена и названия в их первозданном виде, я все же не стану этого делать, поскольку, опять же, не считаю эту проблему своей. Вы можете сколько угодно продолжать писать и произносить не «пророк Элияѓу» («мой Бог – Господь»), а «Илья-пророк», я же, со своей стороны, обязуюсь никогда не писать и не произносить «Элияѓу-Муромец».

Проблема осмысленного восприятия христианами сакрального для них текста – личное дело их самих, и я не намерен навязывать им свою точку зрения, но русскоязычные евреи диаспоры, не знающие иврита, имеют право ознакомиться с оригинальной терминологией Книги книг, не пропущенной через мясорубку греческого и русского языков. (По аналогии с введенным Вами неологизмом «еврусский» предлагаю назвать язык синодального перевода Танаха «гречусским».)

Кое в чем я, впрочем, с Вами согласен. Меня, как и Вас, «мутит от Бога через дефис и от Авраама через h», однако я, пишущий это имя Творца без дефиса, руководствуюсь при этом мнением Рамбама (Маймонида), но не вправе заставлять следовать ему тех, кто руководствуется точкой зрения иных религиозных авторитетов. Что касается буквы h, заменяющей ивритскую «ѓэй», то я категорически против включения в алфавит одного языка букв из другого и пользуюсь, как видите, буквой «г» с тильдой над ней.

Названия книг Танаха я считаю правильным писать так, как они произносятся на иврите, а в скобках приводить принятый русский перевод. <...>

И последнее. «Нам нет дела до того, как вы, иудеи, разговариваете между собой – да хоть на ладино, – пишете Вы (я высоко оцениваю Вашу терпимость по отношению к нам) и продолжаете: – Но приходя в наш монастырь, не следует размахивать своим уставом». Вот тут-то мы, батенька, с Вами и поспорим: это не мы пришли в ваш «монастырь», если под этим словом подразумевать Библию, а вы – в наш. Если же под этим словом подразумевать русский язык, то, волею судеб, это наш общий «монастырь», и конфликты в его стенах следует решать полюбовно (простите за не свойственную мне обычно христианскую терминологию).

С уважением, Борис Камянов (Барух Авни),
литератор, член ПЕН-клуба

За годы, прошедшие с той дискуссии, я уже успел забыть о ней, но случайно наткнувшись в Интернете на этот давно оброненный колосок, поднял его и добавил в свой сноп.

Так что если эти мои строки читает разделяющий изложенные в них взгляды толстосум, он может обратиться ко мне и субсидировать работу над новым переводом всего Танаха, необходимость в котором давно назрела.

Хватит слова Бога
Переводить убого!


ОН ОСТАЛСЯ ДЛЯ МЕНЯ МОЛОДЫМ

Это ручка писарская
пишет наши имена,
поневоле оставляя
золотые письмена…

Н. Потапенков

С Колей Потапенковым мы дружили пятнадцать лет – с шестьдесят второго, когда нам было по шестнадцать, и до семьдесят шестого, года моего отъезда в Израиль.

Познакомились мы в литобъединении «Знамя строителя», которым руководил поэт Эдмунд Иодковский и которому посвящена глава моей мемуарной книги «По собственным следам». Высокий жилистый Коля был из тех, кого называли «лось». На этого парня, сильного и неутомимого, всегда можно было положиться – в армейской службе, в походе, в драке.

Коля был поэтом редкого дарования, но при жизни – во всяком случае, до моего отъезда – опубликовал только одно стихотворение, в журнале «Юность» в шестьдесят пятом году. Он никогда не ходил по редакциям, писал, что называется, «в стол». Этим он отличался от большинства из нас. Если бы кто-нибудь отнес его стихи в какую-нибудь редакцию, он был бы не против их публикации, но ходить туда самому, унижаться, звонить, напоминать о себе было для него «западло». Чувство собственного достоинства в нем было развито очень сильно.

Начинал он, как и многие поэты, наши ровесники, как и я сам, под влиянием Евтушенко, настежь распахнувшего окна в доме советской поэзии второй половины двадцатого века с его застоявшейся затхлой атмосферой. Следы этого ученичества видны во всем, в частности, в любви к ассонансной рифме: «матроной» – «матросской», «подвоха» – «подохла», «бессменный» – «бессмертный»... И все же с ранней юности у него стал вырабатываться собственный стиль, выделявший его из всей нашей компании молодых питомцев Иодковского, определивший его творческую индивидуальность.

Мы часто встречались с Колей, а в самом конце шестидесятых стали общаться ежедневно: я работал бригадиром грузчиков на складах Мособлоптпромбазы УТИМ (Управления торговли исполкома Мособлсовета) в самом центре Москвы, под землей, рядом с метро «Дзержинская», и взял его в свою бригаду. Между прочим, некоторое время с нами работал и сам мэтр, Эдик Иодковский, но он долго не выдержал и уволился, а семижильный Коля жонглировал тяжелыми ящиками, как пуховыми подушками.

Когда я уезжал в Израиль, Коля посвятил мне стихотворение, опубликованное мною в книге воспоминаний, оригинал которого я бережно храню.

В семьдесят шестом я был уверен, что уезжаю из России навсегда, но жизнь распорядилась иначе, и в девяностом году мне довелось целый месяц провести в Москве. За прошедшие годы Коля, казалось, не изменился: все такой же тридцатилетний «лось», устойчивый к выпивке и пишущий отличные стихи. Он водил меня по компаниям московских поэтов, в частности, познакомил с последним действующим смогистом молодым Леней Колгановым, чьи стихи поразили меня силой заключенной в них экспресии. И сегодня, став израильтянином, Леня остается верен выбранному в юности творческому пути.

Коля Потапенков всегда писал о самом себе, даже тогда, когда в стихах появлялся пресловутый «лирический герой».

Жил бедный принц, худой, как цапля,
Со сквозняками в бороде.


- - -

... Говорят, что он жил у друзей по чуланам,
Лет за двадцать смирился с подобным концом.
Но какая-то девочка строчки читала
С напряженным, внезапно холодным лицом.


Это он все – о себе, о своей нелегкой жизни, подорвавшей его богатырское здоровье. Он предвидел свою раннюю смерть и писал об этом.

Где мрачная тень занавески
Качает луны изумруд.
Где смерти мы ждем, как повестки,
По коей нас в полк призовут.


Об этом же его строчки, может Быть, самые пронзительные из всех:

К постылому трамваю
Спешу я поутру.
Что смерти нет, я знаю.
И знаю, что умру.


Коля Потапенков ушел из жизни в девяносто седьмом году. Ему было всего пятьдесят два года. В моей памяти он навсегда остался тридцатилетним...

НАШИ ВЕЖЛИВЫЕ ВНУЧКИ

Две старшие Хаечкины дочки Авиталь и Пнина, которым сегодня соответственно двадцать три года и двадцать один год, всегда были очень воспитанными девочками. Даже, я бы сказал, чрезмерно воспитанными.

Когда я при них чихаю, они мне желают:
– Будь здоров!

Я говорю:
– Спасибо, – и неизменно слышу в ответ сказанное на полном серьезе:
– Пожалуйста!

КАК ДЕЛА?

Последние полгода у нас живет старшая внучка Талечка – Авиталь. По вечерам она обычно уходит к подружкам и возвращается поздно.

Сегодня она вернулась, когда мы с женой еще не спали и беседовали в салоне.

– Как дела? – спросила наша вежливая девочка.
– Примерно так же, как тогда, когда ты уходила, – ответил я и услышал:
– Какой ужас!

ДОБРОЖЕЛАТЕЛЬНАЯ ТАЛЕЧКА

Талечка уже взрослая девица, учится в Ариэльском университете и подрабатывает в свободное время секретарем в иерусалимском медицинском центре.


Мы с Орой любим вспоминать, каким на редкость доброжелательным ребенком она была.
Однажды мы с женой гостили в выходные у Хаи, и когда после исхода субботы шли к машине, чтобы вернуться в Иерусалим, Талечка, которой было тогда лет восемь, пошла нас провожать. Целуя нас на прощание, она сказала:
– Бабушка и дедушка, доброго вам вечера, доброй недели и доброго пути! – Этого ей показалось недостаточно, и девочка добавила: – А завтра утром – доброго утра!

Талечка очень переживала, когда мы с Орой ссорились, и однажды в такой момент укоризненно попеняла нам с совершенно пародийным идишским акцентом, который самым непонятным образом прорезался у этой русско- и ивритоязычной малышки:
– Бабушка и дедушка, ну что вы все время ссогитесь, как две маленькие гебёнки!

ОРА КАЛАМБУРИТ

Мычание ягнят.

ОЧКИ

Один из моих друзей, талантливый человек, но фантастический неряха и растяпа, живущий один, пожаловался в компании на то, что стал гораздо хуже видеть. Присутствовавший на встрече Гриша Трестман присмотрелся к нему, снял с его носа очки, линзы которых были похожи из-за налипшей грязи на два бельма, и ушел отмыть их в ванную комнату. Вернувшись, он нацепил их на беднягу и спросил:
– Ну как со зрением, улучшилось?
– Намного! – обрадованно сказал тот.

ОНА БЫЛА ПРАВА

Был у меня приятель, хабадник Боря Окунев, простой рабочий человек, водопроводчик, большой любитель выпить. Жил он в иерусалимском районе Рамот с супругой и тещей, ненавистницами «зеленого змея». Прославился он тем, что держал бухло в туалете, в сливном бачке, и в течение многих лет входил туда трезвым, а выходил оттуда поддатым, причем бдительность двух женщин на бачок почему-то не распространялась в течение многих лет.

Как-то я подарил ему свою первую книгу стихотворений «Птица-правда», и он показал ее жене. Ее реакцию он сообщил мне на следующий день:
– Твой Камянов – пьяница и материнщик.

Мне и по сей день нечего возразить на это.

ЛЕКСИКОН НАШЕГО ДЕТСТВА

С возрастом, как известно, в памяти всплывают время от времени забытые, казалось бы, напрочь случаи, ситуации, люди – детали яркой когда-то мозаики, составлявшей наше детство. Иногда это звенья причудливо составленных ассоциативных цепочек, иногда – спонтанно появляющиеся на белом экране воображения точки, как во время проверки поля зрения у офтальмолога. В своей книге воспоминаний и в этих заметках я стараюсь раздуть давно погасший костер, возрождая к жизни таящиеся в глубине его искры. Среди прочего мне вспоминаются понятия и словечки, которых сегодня уже нигде не услышишь, хотя когда-то каждый из моих ровесников многократно использовал их.

Вот, к примеру, замечательное слово – фикстула, которое можно было услышать в детских компаниях на каждом шагу. Фикстула – это хвастун, задавака. «Кончай фикстулить!» – говорили мы воображале или слышали эти слова, произнесенные в свой собственный адрес.

В пионерских лагерях дети рассказывали друг другу в спальнях перед сном истории из жизни сыщика Шерлохомца. Рассказы о Шерлоке Холмсе издавали мизерными тиражами, и детям приходилось довольствоваться их пересказами, зачастую имевшими самое отдаленное отношение к оригиналам.

Вспоминается замечательная игра штандер: ведущий ее подбрасывал мяч и, пока тот взлетал и падал, выкрикивал имя следующего игрока, которому предстояло поймать его в воздухе и осалить им кого-то из приятелей. Если мяч застревал в ветвях, все кричали: «Природа!» – и следовала переигровка.

Неужели нынешние российские дети будут лет через шестьдесят-семьдесят ностальгически вспоминать слова «стопудово», «суперски», «ништяк», заимствованные ими у взрослых?.. Да ради Бога, лишь бы не пытались возродить их к жизни!

ПЕРВАЯ СОЧИНЕННАЯ МНОЮ ПЕСНЯ

За всю свою жизнь я написал штук пять-шесть ернических песенок (не считая текстов двух серьезных стихотворений – «Симхес-Тойре» и «Провинциальный городок», которые сделали песнями соответственно Леонид Усвяцов и Дмитрий Бикчентаев, исполнявшие их). Некоторые благополучно забылись, две – «Гимн сифилитиков» и «Рыбный день» – я привожу в своих мемуарах, а первую я сочинил, когда мне было лет шестнадцать.

Поводом к этому стала сценка, которую я наблюдал, проходя по улице Грицевец (ныне Большой Знаменский переулок) неподалеку от Волхонки, мимо дома, где находилось шестое отделение милиции. В подвале этого здания была КПЗ – камера предварительного заключения, зарешеченное окошко которой выходило на улицу над самым тротуаром. У этого окошка стояла женщина с авоськой. Она вынула из нее бумажный пакет с сосисками, просунула одну сквозь решетку, и кто-то – должно быть, ее муж, – схватив ее, вытянул из пакета довольно длинную цепочку этих вкусных и питательных колбасных изделий.

В ту пору одним из самых популярных в СССР шлягеров была песня Аркадия Островского на слова Льва Ошанина «Я тебя подожду», которую исполняла Майя Кристалинская. Начиналась она следующим куплетом:

Ты глядел на меня, ты искал меня всюду,
Я, бывало, бегу ото всех, твои взгляды храня.
А теперь тебя нет, тебя нет почему-то,
Я хочу, чтоб ты был, чтобы так же глядел на меня.


После этого следовал припев:

А за окном то дождь, то снег,
И спать пора, и никак не уснуть.
Все тот же двор, все тот же смех,
И лишь тебя не хватает чуть-чуть.


Поскольку музыкальных способностей я лишен начисто, для своей немудреной песенки я выбрал мелодию этого шлягера.

Песня советской жены

Колотил ты меня, называл меня сукой,
Я, бывало, бегу, от подруг синяки хороня…
А вчера ты ушел. Ты ушел почему-то,
Предварительно ты хорошенько отп..дил меня.

Припев:

А за окном то дождь, то снег,
И спать пора, и никак не уснуть.
Все тот же двор, все тот же смех,
Лишь пи…лей не хватает чуть-чуть.


Раньше я на тебя доносила в участок,
Если ты вдруг по пьянке носился за мной с молотком,
А потом в КПЗ приходила я часто
И сосиски тебе сквозь решетку совала тайком.

Возвратись, дорогой! Возвратись, мой хороший!
Без тебя моя жизнь вся под горку пошла кувырком.
Возвратись, дорогой! Дай опять мне по роже
И опять, как и прежде, побегай за мной с молотком!


ГОСТИ ИЗ МОСКВЫ


Когда в России началась перестройка, к нам в Израиль стали приезжать оттуда в гости бывшие соотечественники, среди которых у меня были и близкие друзья – к примеру, Вадик Ковда, – и добрые приятели, такие, как поэты Саша Юдахин, Таня Бек, Олеся Николаева… В те годы началось массовое паломничество в еврейское государство и знаменитостей, в том числе, тех, которых я не знал лично, но был бы рад с ними познакомиться, и продолжается оно до сих пор. Среди последних назову моего любимого прозаика Фазиля Искандера и поэтов Беллу Ахмадулину и Евгения Рейна.


Надежда и Евгений Рейн.
Фото: Юлия Мирская, Владивосток
Не помню, кто и при каких обстоятельствах познакомил меня в Иерусалиме с Рейнами; было это в конце восьмидесятых. Общение мое с ними происходило, как водится, за столиком – в шашлычной на рынке Маханэ Йеѓуда, куда мы зашли пообедать с моей тогдашней женой. Похоже на то, что Евгений впервые видел религиозного еврея. Он буквально засы́пал меня вопросами об иудаизме и внимательно слушал ответы. Его супруга, православная русская женщина, сидела как на кнопках, крутилась, перебивала – было очевидно, что внезапно пробудившийся у мужа интерес к еврейству ее всерьез обеспокоил. Она сверлила меня глазами, и я все ждал, когда же она, наконец, выкрикнет: «Изыди, сатана!» Каким-то образом ей удалось сдержаться, и встреча наша завершилась без драматических эксцессов. На прощание Рейн оставил мне номер их московского телефона.

Эта наша встреча была первой и последней. Через несколько лет после нее, в 1990 году, я провел месяц в Москве и в один из первых дней пребывания там позвонил Рейну. Трубку взяла его супруга и, услышав мое имя, особого восторга, как я и предполагал, не выразила. «Женя сейчас в ванной, – сказала она. – Перезвоните через полчаса». Позвонив вторично, я услышал: «Женя ушел в магазин». Я оставил ей номер телефона товарища, у которого остановился, но звонка от Рейна так и не последовало. Его жена могла торжествовать: сатана-искуситель был нейтрализован…

С Фазилем Абдуловичем Искандером я познакомился лет через десять после этого. Дело было в Иерусалиме, в телестудии, куда я приехал на интервью, а Искандер, которого я, оторопевший от неожиданности, увидел в кулуарах, участвовал, как выяснилось, в передаче памяти Окуджавы. С ним были его жена Антонина и вдова Булата Окуджавы Ольга. Заместитель мэра города, представлявшая в муниципалитете репатриантов из России, певица Лариса Герштейн почему-то не озаботилась предоставлением гостям прикрепленной машины, и я, представившись, предложил им себя в роли опекуна и перевозчика. Из телестудии я отвез их к себе домой, где предупрежденная по телефону Ора уже приготовила обед, и так началось наше знакомство, оказавшееся, увы, недолгим... Из происшедшего в тот день мне запомнилась одна деталь: у нас стояли на столе в высокой вазе засохшие пальмовые ветви – лулавы, память о празднике Сукот, в который с ними проделывают определенные ритуальные действия. По словам обратившей на них внимание Оли, ей сказала подруга, что из Иерусалима надо обязательно привезти пальмовую ветвь, и попросила добыть такую и для нее. Отыгравших свою роль лулавов было как раз три: мой, Ашера и Марика. Так что Антонина, Оля и Олина приятельница получили от нас эти скромные подарки.

На следующий день в зале Русской иерусалимской библиотеки состоялся вечер памяти Окуджавы с участием Оли и Фазиля Абдуловича, по завершении которого мы с Орой пригласили москвичей в находившуюся неподалеку шашлычную. Впятером мы заняли столик и сделали заказ. Сбылась моя давнишняя мечта: передо мной сидел гений, автор «Сандро из Чегема» – одной из трех книг (две другие – «Три мушкетера» и «Мастер и Маргарита»), которые я взял бы с собой на необитаемый остров.

Гостьи держались свободно и охотно поддерживали разговор, а великий писатель помалкивал, и было видно, что он чем-то угнетен (впоследствии выяснилось, что у него были определенные проблемы cо здоровьем). Говорили мы о разном, в частности, без чего обычно не обходятся застольные беседы в Иерусалиме, – о вере и религиях. И тут я, пребывавший в эйфории от осознания свалившегося на меня счастья, сорвался с тормозов и заявил, что считаю себя иудеем-фундаменталистом. Дамы потупились, словно услышав изданный мною неприличный звук, а Искандер, и до того не проявлявший в разговоре особой активности, вообще замолчал и полностью ушел в себя.


Тут я понял, что нашему знакомству продолжение не суждено. Дурак я, дурак! Мог бы сообразить, что при всем библейском, как мне представляется, мировосприятии Искандера слово «фундаменталист» должно было вызвать у него немедленную реакцию отторжения, – свою нерелигиозность он никогда не скрывал. Что мне стоило назвать себя хотя бы консерватором, а еще лучше – вообще не касаться этой скользкой темы!..

На прощание я подарил Фазилю Абдуловичу книжку своих стихов; мы с Орой отвезли наших новых знакомых в гостиницу и распрощались с ними. Слабым утешением после случившегося послужили мне слова Антонины, с которой я вскоре случайно пересекся в городе, о том, что вернувшись в тот злополучный день в гостиничный номер, они втроем читали вслух мои стихи…

Несколько дольше длилось мое общение с Беллой Ахмадулиной и ее мужем Борисом Мессерером: я встречался с ними несколько раз, возил гостей по Иерусалиму в своей старенькой машине, показывал им местные достопримечательности; они приглашали меня в гостиницу, где остановились. В разговоре за бутылкой водки речь о религии не заходила: гостей эта тема вообще, по-моему, не волновала. Перед возвращением в Москву Белла, как и Рейн, оставила мне номер своего телефона, и когда я в июне девяностого, позвонив, назвал себя, сразу же предложила встретиться в кафе Центрального дома литераторов, где мы с ней и Борисом провели несколько приятных часов. Но и в истории моего знакомства с этими замечательными людьми меня ожидал болезненный щелчок по самолюбию: незадолго до смерти Беллы они, оказывается, были в Израиле еще раз, но я узнал об этом только после их возвращения в Москву…

МУДРОСТЬ РЕБ ЙОСЕФА

В хабадском издательстве «Шамир», где я работал с 1980 по 1990 год, был бухгалтер, приезжавший на работу из города Кирьят-Малахи, пожилой немногословный любавичский хасид реб Йосеф Хорошухин. Этот скромный неприметный еврей как-то потряс меня, оказавшись по-настоящему мудрым человеком, да еще и с завидным чувством юмора. Однажды он обратился ко мне:
– Ты ведь знаешь, что в уборной нельзя размышлять на темы Торы, да и вообще думать о высоких материях?
– Знаю, реб Йосеф, – ответил я.
– А я все равно думаю! – и прошептал, глядя мне, недоуменно уставившемуся на него, в глаза: – «Из меня выходит мое говно!»

ДИАЛОГ ПО «СКАЙПУ»


Друг: Живу, не выходя из дома, танцую вокруг компьютера.
Я: Хорошо, что не вокруг катетера.

ШУТКА ЭКСТРА-КЛАССА


Что такое колоноскопия, знают сегодня все. Эта малоприятная процедура спасла немало жизней.

Одна моя знакомая, пройдя ее, приходила в себя от наркоза на больничной каталке в специальной палате. Открыв глаза, она увидела над собой мужчину-врача, который только что вы́резал у нее из прямой кишки несколько полипов, а сейчас подошел к ней посмотреть, все ли у нее в порядке.

Слабым голосом женщина сказала ему:
– Доктор, после того, что между нами произошло, вы как порядочный человек должны на мне жениться.
Количество обращений к статье - 345
Вернуться на главную    Распечатать
Комментарии (3)
Борис Камянов | 19.09.2017 16:52
Спасибо, дорогой Зиси! Ваш отзыв перевешивает равнодушное и оскорбительное молчание остальных читателей. Счастливого всем нового года!
Зиси Вейцман | 19.09.2017 03:33
Что тут скажешь? Эти "колоски" - замечательная проза!
Игорь | 16.09.2017 19:55
Поскольку нет комментариев специалистов к полновесным "колоскам", оставлю комментарий верхогляда: Красивые внучки!

Добавьте Ваш комментарий *:

Ваше имя: 
Текст Вашего комментария:
Введите код проверки
от спама
 
Загрузить другую картинку

* - Комментарий будет виден после проверки модератором.



© 2005-2017, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com