Logo
12-28 сент.2017


 
Free counters!
Сегодня в мире
17 Окт 17
17 Окт 17
17 Окт 17
17 Окт 17
17 Окт 17
17 Окт 17
17 Окт 17
17 Окт 17
17 Окт 17








RedTram – новостная поисковая система

Времена и имена
Рискуя попасть в ГУЛАГ
Марк Вейцман, Модиин

Жизнь Софьи Игнатьевны Богатырёвой сопряжена со столь большим разнообразием интересных, невероятных, а порой и драматических событий и с таким количеством известных, талантливых, а иногда и гениальных людей, что для начала повествования о ней у меня имеется большой выбор вариантов.


Пожалуй, начнем с деда по отцу – Игнатия (Ицко-Исаака) Абрамовича Бернштейна, инженера-путейца, работавшего на строительстве КВЖД (Китайско-Восточной железной дороги) и погибшего в 1900 году во время кровавого Боксёрского восстания китайцев (пароход «Одесса», на котором эвакуировали строителей дороги и их семьи из зоны боёв, был обстрелян повстанцами).

К слову заметим, что примерно через сто лет его правнук (сын Софьи Игнатьевны, гражданин США) женился как раз на китаянке.

Старший сын Игнатия Абрамовича - Сергей Игнатьевич Бернштейн, впоследствии крупнейший русский и советский учёный-лингвист, библиограф, историк театра, родоначальник российской аудиаархивистики. В период с 1920 по 1930 год именно он записал на восковые валики около ста поэтов-современников, включая А.Блока, В.Маяковского, О. Мандельштами, А.Ахматову, Н.Гумилёва.

В конце нынешнего апреля побывавший в Израиле заведующий отделом поэзии «Нового мира» Павел Михайлович Крючков на своём выступлении в Иерусалиме продемонстрировал несколько этих самых валиков «в деле».

А в августе 1946 года Надежда Яковлевна Мандельштам, опасаясь за судьбу архива мужа, Осипа Мандельштама, передала основной корпус его творческого наследия Сергею Игнатьевичу, а тот – младшему брату Игнатию Игнатьевичу Бернштейну, писателю, издателю, литературному критику, эссеисту и архивисту, известному под псевдонимом Александр Ивич. Для обоих братьев хранение крамольного архива было сопряжено с нешуточным риском. Тем не менее, он не был обнаружен лубянскими «искусствоведами».

Александр Ивич родился сразу же после гибели своего отца Игнатия Абрамовича в 1900 году. В своих знаменитых «Воспоминаниях» Надежда Мандельштам пишет: «Раз мы сидели у Шкловских, пришёл Саня Бернштейн (Ивич) и позвал нас ночевать к себе. Там прыгала крошечная девочка «Заяц»; уютная Нюра, жена Сани, угощала нас чаем и болтала. Худой, хрупкий и балованный Саня с виду никак не казался храбрым человеком, но он шёл по улице, посвистывая. как ни в чём ни бывало и нёс всякую чепуху о литературе, словно ничего не случилось и он не собирался спрятать у себя на квартире страшных государственных преступников – меня и О.М...так же спокойно он взял рукописи О.М. и сохранил их».

Заяц – детское семейное прозвище Софьи Игнатьевны - Сони Ивич. Псевдоним отца стал её фамилией. «Уютная Нюра», её мать – известная переводчица Анна Марковна Бамдас, открывшая для русского читателя Стефана Цвейга.

Когда я впервые читал «Воспоминания» Н.Я.Мандельштам, девочка-Заяц как-то незаметно скользнула по периферии моего сознания и уж точно никак не связалась с Софьей Игнатьевной Богатырёвой, в течение 15 лет редактировавшей мои стихотворные подборки в журнале «Пионер», где она состояла в должности заведующей отделом поэзии. Хотя я знал, что она дочь Ивича и понимал, что Богатырёва - по мужу.

Однако не думал, что муж её – Константин Богатырёв – это тот самый переводчик с немецкого, приятель Пастернака, которого «неизвестные киллеры» (их, конечно, не нашли) убили в 1976 году на пороге писательского дома «не с целью ограбления», и на похоронах которого Владимир Войнович горестно сказал: «Смертный приговор, вынесенный ему при Сталине, привели-таки в исполнение».

Впоследствии мне стало известно, что Константин Богатырёв, бывший фронтовик, студент МГУ, по доносу сексота в конце сороковых был приговорён к высшей мере, потом приговор был «смягчён» до 25 лет лишения свободы. В 1956 году Константин был реабилитирован...


Софья Богатырёва, завотделом литературы
журнала «Пионер». 1971
Софья Богатырёва, редактор журнала «Пионер». 1971 Во время моих нечастых наездов в Москву Софья Игнатьевна, красивая, статная, всегда со вкусом одетая, в своём редакционном кабинете встречала меня с неизменной приветливостью, но в её взгляде мною постоянно прочитывалась затаённая горечь и тревога. При том, что стихи мои довольно часто появлялись на страницах журнала.

Теперь-то всё разъяснилось. «...Я не рассказывала Вам, - сообщает она в своём сравнительно недавнем письме,–- о скандалах, происходивших после каждой Вашей публикации за закрытыми дверьми кабинета нашего шефа (редактора «Пионера» Станислава Фурина – М.В.) Он не был антисемитом, но просил меня «понимать ситуацию», ему самому чистили морду в ЦК. Что ему оставалось, как ни проделывать то же со мной?» Оказывается, всему виной была моя откровенно «не русская» фамилия.

И я, как выяснилось, не был исключением. В числе нежелательных оказывались и более именитые авторы журнала - Борис Слуцкий, Александр Кушнер, Борис Заходер и даже – поверите ли? – Борис Пастернак! «Даже школьники с «сомнительными» фамилиями! Но будем справедливы: всё-таки появлялись. Фурин вёл себя по тем временам пристойно...Конечно, пил, как вся подобная публика. Спьяну повторял шёпотом: «Я твоё досье видел – и, на мгнвение трезвея. – Так совпало». Когда в начале горбачёвской эры он выбросился на асфальт из окна своего кабинета на 11-м этаже, я его искренне жалела. Профессиональным журналистским чутьём он понял, что время его и подобных ему подходит к концу, а в другом времени места ему не найдётся».

Незадолго до трагической гибели Станислава, крайне неожиданно для меня – ведь никогда прежде не звонил - раздался его непривычно расслабленный голос в телефонной трубке: «Марк, прошу вас, никогда не говорите обо мне плохо».

Сигнал междугороднего звонка
И голос, заторможенный слегка,
Лепечущий, как будто в полусне:
«Не говорите плохо обо мне».

Он выбросился ночью из окна.
Из версий не годится ни одна.

Горюю, сострадаю и корю.
Но плохо говорить – не говорю.


Авторитет Софьи Богатырёвой-редактора в литературно-издательских кругах был довольно высок. Автор, опубликовавший стихотворный разворот у неё в «Пионере», мог смело рассчитывать на издание своей книги в издательстве «Детская литература».

Успехи и неудачи «своих» авторов она неизменно принимала близко к сердцу. Помню, получил я от неё письмо с требованием немедленно послать свои книги на какой-то литературный конкурс. Дескать, с одним из его устроителей она уже обо мне говорила. Вопрос: для чего это было ей нужно?

Или – впервые прочла в рукописи стихи юной Марины Бородицкой после того, как Марина уже покинула её кабинет. И что же? Стремглав помчалась вниз с 11-го этажа, чтобы догнать нового, никому не известного автора и выразить ему своё восхищение. А как радовалась, «пробив» очередную подборку, считавшуюся непроходимой!

В недавнем видео-интервью «Эху Москвы» Григорий Кружков сказал: «Мне путь в детскую литературу открыла Соня Ивич»...

После краха советской империи моё общение с Софьей Игнатьевной надолго оборвалось. И вдруг обнаруживаю в американском журнале «Время и место» отрывок из её мемуаров «Как хорошо уметь читать!» и узнаю из него много интересного.

В июле 41-го года девочку-Зайца эвакуировали в Татарию, в Берсут, и определили в интернат. «Домашнее» дитя впервые лишилось родительской опеки. Тонула в Каме, из воды её вытащил Тимур Гайдар. По прибытии мамы и бабушки стала жить с ними в Чистополе...

Борис Пастернак. Чистополь, 1942; Соня Ивич – «Заяц»

Однажды в их дом является странный, ни на кого не похожий человек. «Мама показывает привезённую ею из Москвы пишущую машинку, отчего гость приходит в неописуемый, какой-то детский восторг». Он определённо нравится девочке. «Он не говорит, а гудит, слегка даже захлёбываясь: про пьесу, про машинку...Он выкладывает на кухонный стол газетный свёрток, извлекает оттуда стопку листков, покрытых крупной летящей вязью, просит их отпечатать...» Внезапно замечает девочку и спрашивает, как её зовут. «Никто никогда не зовёт меня Соней – только Зайцем или Зайкой. Мне кажется, что «Заяц» звучит солиднее, вроде имени-отчества, так и представляюсь гостю. Он не переспрашивает, не выказывает удивления, а, как взрослой, пожимает мне руку и говорит: «Рад с тобой познакомиться, Заяц».

«До листков, оставленных им, дотрагиваться не велено, но о тех, которые выскакивают из-под быстрых маминых пальцев, речи не было. Улучив момент, когда в комнате никого нет, беру верхний... и в тот же миг в моём сознании возникают две реплики:

Ей нет ещё четырнадцати лет.
В Вероне есть и матери моложе.

Лишь мгновение спустя догадываюсь, что я ПРОЧИТАЛА их!.. «Ромео и Джульетта» в переводе Бориса Пастернака стала первой книгой – точнее машинописью, которую я прочитала самостоятельно». Надеялась на счастливый конец. «Нет, всё кончилось плохо. Проплакала невесть сколько времени.

Когда Пастернак появился у нас снова, взамен «здрасьте» я сообщила ему укоризненно:

Нет повести печальнее на свете,
Чем повесть о Ромео и Джульетте,


на что он улыбнулся, выставив свои смешные зубы, но вздохнул, как мне показалось виновато.»

История эта имела продолжение. Дело в том, что муж Софьи Игнатьевны Константин Богатырёв не только тесно общался с Борисом Леонидовичем, но своё восхищение им «возгонял до космических ваысот». 21 марта 1960 года, за 70 дней до смерти поэта, супруги Богатырёвы были приглашены на завтрак к Ольге Всеволодовне Ивинской. Пастернак был оживлён и «по сравнению с чистопольскими временами необыкновенно красив». Намеренье англичан перевести и издать его ранние вещи комментировал с иронией: «Это ведь читать нельзя, это – не для людей. Это для рыб. Для аквариума». С ним происходило, видимо, то, что Л.С.Гинзбург назвала «отречением от дара неимоверных сочетаний, от чуда «Сестры моей – жизни», где всё замещает и объясняет всё».

Не успели Богатырёвы возвратиться домой, зазвонил телефон, и трубка заговорила голосом Пастернака: «Костя, лицо вашей жены кажется мне знакомым. Я ведь видел её? Ребёнком? В Чистополе? Её называли тогда...» - «Зайка?» - «Заяц» - поправил Пастернак...

В 1944 г. В Ташкенте Н.Я.Мандельштам почувствовала, что за ней следят. Нужно было спасать стихи поэта. По её поручению А.А.Ахматова привезла рукописи в Москву. В течение двух лет папка со стихами хранилась у Эммы Герштейн, а затем, как было сказано выше, в течение 11 лет хранилась у Ивичей. Навещая их, вдова поэта пополняла рукопись, восстанавив в памяти тексты или получив их от разных людей. Она была уверена, что не доживёт до того времени, когда имя их автора будет свободно произноситься в СССР. И Сергей Бернштейн, в библиотеке которого под обложками «Вопросов ленинизма» и учебников диамата хранятся «Воронежские тетради», письма Пастернака и продукция самиздата, не доживёт тоже. И Александр Ивич. «А вот она доживёт» - говорила, указывая на Соню. И, помедлив, добавляла: «Может дожить».


Сонечка Богатырёва
Это было в один из первых дней после смерти Сталина. В тот же день молодая девушка-студентка филфака университета Соня Ивич получила следующее письмо:

Уважаемая Софья Игнатьевна!
В Ваших руках находится единственный проверенный и расположенный в правильном порядке экземпляр стихов моего мужа. Я надеюсь, что после моей смерти Вам когда-нибудь придётся ими распоряжаться. Я хотела бы, чтобы Вы считали себя полной собственницей их, как если бы были моей дочерью или родственницей. Я хочу, чтобы за Вами было закреплено это право. Надежда Мандельштам.


Ещё работая в «Пионере», Софья Богатырёва начала публиковать материалы из отцовского «спецхрана», а также свои комментарии, воспоминания и эссе, связанные с ними. Стали приходить приглашения из европейских и американских университетов.

«Я оглянуться не успела, - писала она мне, - как стала профессором русской литературы в Америке. Поначалу летала взад-вперёд через океан, а потом муж (профессор Юрий Васильевич Езепчук, молекулярный биолог. – М.В.) стал работать в США».

И вот уже почти два десятка лет, сохранив российское гражданство, С.И.Богатырёва живёт в Денвере, столице штата Колорадо.

О ней пишут: эта женщина, рискуя попасть в ГУЛАГ, сохранила стихи опального поэта. Называют любимицей Ахматовой, музой Бродского. Утверждение насчёт Ахматовой считает преувеличением, хотя об общении с ней написала. Того, что Бродский посвящал ей стихи, не отрицает, о каких бы то ни было отношениях с ним умалчивает. Что касается ещё неопубликованных материалов из архива отца (связанных, например, с Ходасевичем, ОПОЯЗом, Шкловским, обороной Севастополя, в которой майор Ивич принмал участие, и пр.), то это, по её словам, не только драгоценное воспоминание детства и юности, но ответственность и работа на всю оставшуюся жизнь».

А вот строки из её письма, полученного мною вместе с поздравлением по случаю дня Победы: «Не успеваю справляться с литературными обязательствами, сижу как каторжник за компьютером. За 4 месяца нынешнего года подготовила 2 публикации К.Богатырёва, по просьбе российского издательства занимаюсь переводами бабушки (Полины Самойловны Бернштейн – М.В.), написала воспоминания о Елене Боннэр, подбираю иллюстрации для книги, куда входят работы дяди Сергея Бернштейна, и не нахожу времени для продолжения заброшенных воспоминаний о Викторе Шкловском и для ответов на письма. К тому же Славянская кафедра Денверского университета закатила грандиозное празднование моего 85-летия, что выбило из рабочего ритма...»

И правильно сделала, что закатила!
Количество обращений к статье - 551
Вернуться на главную    Распечатать
Комментарии (1)
Абрам, Иерусалим | 30.09.2017 13:45
Замечательное эссе, Марк! И героиня его суперинтересная, и время трудное, и стиль живой!

Добавьте Ваш комментарий *:

Ваше имя: 
Текст Вашего комментария:
Введите код проверки
от спама
 
Загрузить другую картинку

* - Комментарий будет виден после проверки модератором.



© 2005-2017, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com