Logo
20-30 нояб..2017


 
Free counters!


Сегодня в мире
14 Ноя 17
14 Ноя 17
14 Ноя 17
14 Ноя 17
14 Ноя 17
14 Ноя 17
14 Ноя 17
14 Ноя 17
14 Ноя 17









RedTram – новостная поисковая система

Парк культуры
Пятаки, которые
растут на деревьях
Аарон (Вильям) Хацкевич, Нью-Йорк

Там тень моя осталась и тоскует,
В той светло-синей комнате живет...
Анна Ахматова, «Белая стая».
Петроград, 1917

Был у меня в Фейсбуке друг: сочиняет стихи, звучащие речитативом, эстет. "Нравится", - пишут ему фейсбучные друзья; «Супер», - помечают дамы, и речитатив продолжается, будто самолет бежит по взлетной полосе, а взлететь не может...

Однажды тем же способом был воспет какой-то неизвестный мне манхэттенский музей. Музеи – моя слабость. Заинтересовался, спросил адрес музея?" Речитатив замер, а я получил порцию оскорблений и поучений о том, как надо обращаться к поэту согласно правилам хорошего тона. Конечно, стоило напомнить «другу», что первое правило хорошего тона - не "заметить", что кто-то его нарушил. Но за меня вступились на чистом английском языке неизвестные мне друзья из Фейсбука. Английский мат порой похлеще и похабнее русского. Спор о правилах хорошего тона потерял смысл: я молчал, а об адресе музея все и подавно забыли.

Через пару месяцев эстет из Фейсбука поведал, что некогда проездом побывал в Тбилиси и ранним утром стремглав помчался с вокзала на проспект Руставели смотреть, как моечные машины умывают знаменитую улицу. Странное чувство ревности пронзило меня, будто он хотел подсмотреть что-то недозволенное чужому взгляду. Что? Может быть как я, в эти ранние часы, возвращаясь, домой с пурмарили [1], заходил опохмелиться на проспекте в хашную, которая располагалась в глубоком подвале под известным всему городу «домом Мелик-Азарянца». Толстый официант приносил мне хаши - целебный отвар из говяжьих ножек и желудка, подаваемый со стаканом соленой приправы настоянной на толченом чесноке, грузинский хлеб и стопку виноградной водки. Говорил, пряча в карман чаевые:
- Будь здоров, разве может умереть человек, который на рассвете ест хаши!?

А если нужно с утра пойти на тяжёлую работу, хаши тоже неплохая зарядка...

Проспект Руставели – главная улица моей жизни, я начал самостоятельные странствия по нему лет с пяти, заглядывая в таинственные исторические подворотни, подъезды, заводя приятельские и неприятельские отношения с местными мальчишками. Я видел проспект в счастливые, и в страшные моменты жизни, видел кровь, которую не стереть из памяти никакими моечными машинами. Уж там-то кому угодно могли объяснить правила хорошего и... нехорошего тона.

Быть может, первым рассказал о Головинском [2] проспекте в начале 19 века известный участник Кавказской воины, остзейский барон Tорнау. Он отметил отменную вежливость и обходительность прохожих при том, что большинств о из них носили у пояса кинжалы, составлявшие тогда неотъемлемую часть наряда кавказских щеголей.

В новое, но уже старое время, на углу Чавчавадзе и Руставели, напротив оперы, часто стоял с приятелями мой друг детства, ставший не последним человеком на проспекте. Полный, высокий, белозубый.… Увидев меня, молодецки улыбался из-под черных усов, приветственно взмахивал рукой:
- Стоим, наблюдаем…

Девушки под его взглядом охорашивались, поглядывая в витринные стекла магазинов, непроизвольно меняли походку и дефилировали, как на подиуме, только что без музыки.

Еще до войны, до разделения школ на мужские и женские, будучи в третьем классе, он и я под влиянием тбилисского городского фольклора решили похитить наших одноклассниц - Иветту и Нелли. Маленькие девочки с большими, как потом выяснилось, перспективами, жили недалеко от нас в старинном доме, выходившем фасадом на проспект. Нелли имела обыкновение презрительно щурить глаза, чем приводила меня в смятение. То, что ее необходимо похитить, было совершенно ясно, но о том, что делать дальше, предания молчали.

После долгого томительного ожидания красавиц в грязном замызганном подъезде у моего напарника схватило живот и… операция сорвалась. Кто-то что-то сболтнул, меня вызвали к директору Анне Васильевне. Она сидела в светлом кабинете, за большим письменным столом. Возле окна на приставном столике был аквариум, где резвились разноцветные рыбки. Анна Васильевна перебирала бумаги, читала, а я стоял у двери и завидовал рыбкам, которых никто не вызывал к директору. Наконец, она подняла голову:
- Как же так, - на меня устремился строгий, но сочувственный взгляд усталых зеленых глаз, - как не стыдно? Девочки – твои одноклассницы, пионерки, товарищи, в конце концов!..

Уловив отчаяние, написанное на моём лице, директриса смягчилась и окончательно озадачила малолетнего романтика:
- Рано, очень рано думать тебе о таких вещах, сейчас надо учиться. Когда ты вырастешь, мы вместе пойдем, прочтем надписи на заборах, и... поймем то, что там написано. А теперь возвращайся в класс и веди себя хорошо...

Я вырос, но к тому времени Анну Васильевну назначили директором женской школы, и никто не пошел вместе со мной читать заборные надписи, а сам я не проявлял любви к такому чтению.

Война, разделение школ на мужские и женские, голод, ужасные слухи, сумятица в мыслях и в жизни, появление новых суровых и несчастных лиц в городе - всё сплелось в памяти в один чёрно-белый узел и его уже никогда не распутать. Я был маленьким, мне было лучше, чем другим. Можно было свободно проходить мимо заградпостов на проспекте, не бледнеть, не шарахаться в сторону и не бежать назад при проверке документов, как многие взрослые. Стали уходить на фронт люди, приходить оттуда "похоронки". Первой, к кому пришла похоронка, была Алла Борисовна - маленькая, юная, горбившаяся, чтобы скрывать беременность, белесая и тихая учительница младших классов. У неё убили такого же молодого, как она, мужа. Она вышла на крыльцо деревянной пристройки на заднем дворе большого дома, ещё более сгорбившись. Молчала. Мы, дети, вместе с классной руководительницей Маргаритой Георгиевной, стояли полукругом внизу...

Учитель математики, интеллигентный старик, получив похоронку на сына, запил. Приходил на уроки нечёсаный, неряшливо одетый, иногда покачивался. Школа была уже мужской, ученики стали его изводить. Он, как мольбу о пощаде, повторял им свою прежде веселую поговорку: "Смех без причины – признак дурачины". Потом ему прямо на уроке накинули на голову пальто и сделали "темную". Он исчез из школы, а я никогда не смог простить происшедшего однокласснику - заводиле расправы, который набивался ко мне в друзья.

Наш дом на ул. Грибоедова

Город наводнили беженцы, квартиры "уплотнялись", появились безДом домные. Часто, когда я во время затемнений поднимался к нам на 4-й этаж, слышались какие-то шорохи, негромкий разговор, силуэты подростков и взрослых появлялись на фоне оконных проемов и бесшумно убегали вверх по цементной отделанной под мрамор лестнице. В доме был огромный чердак - предмет моего острого любопытства в детстве. Пол в противопожарных целях был покрыт толстым слоем песка, над ним - путаница деревянных конструкций, стропил, державших жестяную кровлю. Однажды я зашел на чердак, стал двигаться в полной темноте, ориентируясь на странный свет, мерцавший вдалеке. Подошел. На песке догорал разведённый кем-то небольшой костер, рядом чуть потрескивая, ярко горели стропила крыши. Почти без дыма: дерево очень высохло за лето. Кругом было безлюдно и тихо... Моя находка всех ошеломила, дом всполошился, как потревоженный муравейник: вызвали пожарных, потушили пожар и, в конце концов, повесили на чердачные двери большой амбарный замок. Но темными ночами и при отключениях света лестницы в доме продолжали жить своей совсем другой, чем у официальных жильцов, жизнью.

Шла вторая военная зима. Немцы овладели всем Северным Кавказом, стояли на перевалах, ожидали весны, когда откроются горные дороги в Закавказье. На нашей стороне проспекта я вдруг увидел одетого с иголочки английского офицера, чеканившего шаг по направлению к историческому старинному зданию Штаба Кавказской Армии. Прохожие в панике расступались перед ним: иностранец. Он шел мимо домов, в которых жили мои друзья, мимо витрины, возле которой я много лет спустя встретил в стеклянном мареве свою судьбу, но... не обо всём, что вспоминается, надо рассказывать...

Взрослые шёпотом говорили, что Тбилиси, по всей вероятности, удержать не удастся, а в Баку англичане через Иран введут свои войска. Какие-то незнакомые негрузинские подростки стали кричать мне из подворотен: "Абгхам, Абгхам!", и убегали. Но однажды мне это сказал, нагло улыбаясь в лицо, сосед года на два старше меня, носивший так же, как и я, революционное советское имя. Уж его-то я знал! Я схватил его за ворот рубашки, впился в горло, крича со всей силой ненависти:
- Гитлеровский шпион, гитлеровский шпион!...

Прохожие шарахнулись от нас, кто-то перебежал на другую сторону улицы... Марлен вырвался, юркнул в свой подъезд…

Вечером мама позвонила его отцу, тот сухо извинился. После войны я иногда встречал своего соседа на похоронах очень достойных и уважаемых людей, которым он, оказывается, приходился другом или близким родственником. Обычно он принимал участие в организации похорон, приговаривал: "человек должен жить так, чтобы нашлись четыре друга, которые его вынесут". Наверное, был он в чём-то праведным, потому что спустя годы его самого несли 6 или даже 8 человек: три раза постучали своей ношей в дверь и... вынесли. Других погребальных обычаев, кроме келеха [3], советские люди тогда не знали…

Мальчишки, кричавшие мне из подворотен «Абгхам», исчезли. Мне не хочется думать о том, что было бы, если бы нацисты вошли в Тбилиси. Но вспоминается разговор с мамой:
- Тебе приходится сталкиваться с трудностями из-за того что ты еврей?
Я молча кивнул.
- Не унывай, это в порядке вещей, с этим придется жить всегда, но... когда будешь выбирать спутницу жизни, подумай: нужна ли тебе такая проблема ещё и дома?

Это был серьезный удар по моей влюбчивости, и с этим тоже надо было жить.

Между тем, шорохи на лестнице почти прекратились, но глубокой ночью с верхней лестничной площадки у запертого входа на чердак послышались тихие стоны и полные безнадежности, редкие всхлипывания. Мама взяла самодельную керосиновую "коптилку", дала мне такую же, и мы стали подниматься вверх по лестнице... На холодном цементном полу, среди тряпья и куч испражнений, лежала женщина. Видно было, что она уже давно болела, лежала и отчаялась встать. Устремила к тусклому свету как бы ожившее лицо и - шёпотом:
- Спасибо, спасибо вам... - Чистый, интеллигентный русский говор во мраке, среди нечистот...

Мама сходила домой, принесла какую-то пищу, воду… Робкая, бессильная рука, протянутая к еде...

Мама отправила меня домой.

Утром санитары вынесли из нашего подъезда носилки. Мама вместе со мной смотрела им вслед из окна:
- Ее увезли в больницу, там ее подлечат, не переживай...

Правду я узнал через несколько лет, когда подрос:
- Ты переживал, мне пришлось скрыть от тебя.… Эта женщина в ту ночь умерла. Соседки судачили о ней: она ни с кем не разговаривала, молча поднималась на верхнюю лестничную площадку у входа на чердак. В то утро выносили ее тело...

В известном заведении «Прохладительные воды Лагидзе» на проспекте Руставели появился и заменил все другие напитки ранее неизвестный "морс" - грязно-коричневая водичка на сахарине. Быть может, шпана, из подворотен улиц, прилегающих к проспекту, причастна к тому, что там произошло, и врезалось в память на всю жизнь. В зал, полный людей, желавших прохладиться, вошли два молоденьких младших лейтенанта, в новеньких гимнастерках, с пистолетами в кобурах, висевших у пояса. Встали в очередь. Какое-то смятение произошло в очереди, неразбериха... Люди столпились, разбежались... крик:
- Кобура!

Один из лейтенантов схватился за пояс, а там - обрезанные ремни…. Его товарищ закричал:
- Дверь, закройте дверь на улицу!

В дверях тоже сумятица, кто-то выбежал, да разве поймешь, кто? Молодой офицер, у которого срезали с пояса кобуру, менялся на глазах: помертвевшее лицо, на котором блекло нарисован бескровный рот, обозначены круглые, широко раскрытые от отчаяния глаза... Слышался шелест голосов:
- Расстреляют... В штрафной батальон... Погиб парень...

Недалеко от "Вод Лагидзе" располагалась небольшая парикмахерская, куда заходили перед выпиской стричься раненые из госпиталя, открытого в здании Дворца профсоюзов – когда-то огромного отеля, выходившего окнами сразу на две улицы: проспект Руставели и расположенную выше, параллельную проспекту тихую улицу Грибоедова. В тот день, когда мама привела меня в очередной раз в парикмахерскую, там царила тихая паника. Огромный матрос в тельняшке, сидя в кресле, держал татуированной ручищей за горло хилого полуглухого парикмахера. Время от времени хватка ослабевала, жертва, сползая на пол, хрипела, пускала слюни, а матрос приговаривал: "Тихо муха, не жужжать"! Посетители и остальные парикмахеры молчали. Мама не выдержала:
- Отпустите его, вы же видите, что он больной, он вас не понимает!
- Мадам, - неожиданно галантно ответил фронтовик на изысканном, по его мнению, русском языке, - вы красивая женщина и... смелая. Так и быть, ради вас отпускаю симулянта. Встань! Скажи гражданке "спасибо"! Тихо, муха, не жужжать...

А ведь парикмахер действительно оказался симулянтом. После войны он пополнел, расправил плечи, взгляд обрел осмысленное выражение. Он стал прекрасно слышать и непрерывно болтать с клиентами. Когда я, уже взрослый, приходил к нему стричься, часто хвалил мне свою профессию: везде, где есть люди, нужны парикмахеры. С такой профессией нигде не пропадешь...

Ликование, война, страх, отчаяние, голод - многое меняли на проспекте, но пустынным я его увидел впервые только через много лет, в совсем другие времена.

В тот вечер в марте 1956 года по проспекту Руставели гуляла разряженная весёлая публика: все требования митингующих приняты, можно было праздновать победу! А на обочине проспекта, напротив бывшего кадетского корпуса тихо стояли транспортные военные машины с солдатами и пулеметами. Люди переходили улицу, когда раздались пулеметные очереди. Прохожие замерли, потом побежали... Машины тихо тронулись вперед, из них продолжали стрелять... То, что произошло потом, трудно описать: проспект опустел, люди бросились в подворотни, подъезды, старались добежать до маленьких улочек, параллельных проспекту... На этих узких улочках за ними охотились бронемашины. Улочка пустела, когда по ней, вращая башней, мчалось серое чудовище. И вновь заполнялась людьми, как только чудовище исчезало.

Они выходили из подворотен, подъездов, заполняли улицу, топливо продолжали свой непонятный кошмарный путь. До следующего взрыва стрельбы, нарастающего железного лязга бронемашины, когда все снова бросались в укрытия... На одном из углов проспекта, у входа в известную всему городу аптеку, какой-то солдафон бил ногами в живот моего друга Гурама, острослова и интеллектуала, потомка знаменитых исторических родов Грузии. "Он скомандовал "Руки вверх!" - рассказывал потом Гурам. Я поднял руки. Не знал, что надо завести ладони за голову, ведь меня в первый раз брали в плен".

- Не знаешь, сука! - визжал солдафон...

А в апреле 1990 года на исходе 20-го века, я опять увидел пустынный проспект Руставели, и посреди проспекта на проезжей части - множество туфель мужских, женских, больших, маленьких, щеголеватых, старых, новых и... кровь. Я знал: когда людей убивают, первое что они теряют из вещей - это обувь, она слетает с них в предсмертных конвульсиях, в давке, в последней попытке вырваться из страшной действительности этого мира…. Впервые мне открылось такое возле зарезанного в драке на углу Руставели и Бесики подростка. Он лежал в луже крови, без обуви, тощие пятки виднелись из-под протертых носков... Рядом валялись туфли, и рыдала женщина - говорили, что мать...

И… однажды, я снова увидел пустынный проспект Руставели, вскоре после прошедшей по нему гражданской войны, перед тем как расстался с ним навсегда. К тому времени уже долго жившая во мне вера во Всевышнего обрела отчётливые очертания «тшувы» - возвращения к вере предков. Поэтому, миновав путаницу улочек старого города, поздним вечером, в субботу, я вышел на проспект Руставели, возвращаясь из синагоги домой. Было темно, безлюдно, ветер мел мостовую грязными обрывками каких-то убогих газет. Рядом со мной шел, недавно приехавший в Грузию молодой, но довольно высокого ранга, израильский дипломат. Не то, чтобы он был верующим, скорее наоборот, но ему было одиноко и зябко в непонятной, только что обретшей независимость стране, истерзанной своими бедами и ещё не вошедшей во вкус дипломатических реверансов. Его потянуло к своим, к теплому огоньку в синагоге, и это было правильное решение. Он снимал за бесценок недалеко от моего дома роскошную квартиру, хозяева которой бежали в Москву, и был полон самых фантастических представлений о новой стране своего пребывания. Конечно, в Израиле для выполнения порученной ему миссии можно было найти куда более сведущих людей, прекрасно знающих Грузию, ее историю, обычаи, язык... Но в те зыбкие времена я встречал и не таких дипломатов. Недалеко от входа в непрезентабельное здание, отведенное под российское посольство, ко мне обратился очень благодушно настроенный сотрудник этого учреждения. Широко раскрыв голубые глаза, он восторженно смотрел на гору Давида и белокаменное, увенчанное куполом строение, прилепившееся к ней сбоку:
- Это что у вас за мечеть такая красивая?
- Русский православный храм Михаила Архангела.

Некогда в этом храме венчались Дмитрий Мережковский и Зинаида Гиппиус, будущие звезды Серебряного века русской поэзии, бывшие тогда жителями Тифлиса, но… не стоило смущать дипломата многими знаниями, которые, как известно, приносят "многая печали". Знакомый русский литератор, уроженец Тбилиси, мечтавший получить российское гражданство, часто посещал новое посольство и рассказывал, что сотрудники жаловались: "Нам надо знать страну аккредитацию, а мы ничего о ней не знаем. Что за страна такая?" И это после 200 лет русского правления и великолепного Дворца Наместника Кавказа, воздвигнутого в стиле ампир Николая Первого у истоков проспекта! И... многих лет советской "дружбы", ради которой некогда в одну ночь напротив дворца, на другой стороне проспекта, по приказу высокого начальства, был уничтожен замечательный столетний музей природы Кавказа, а выброшенные на свалку уникальные экспонаты, чучела редких зверей, заменены портретами «дружбанов» для недолговечного музея «нерушимой»…

С израильским дипломатом дело обстояло несколько проще: сказывалось отсутствие статуса великой державы и имперских традиций. Мы шли и вспоминали, что неделю назад, после затянувшейся пасхальной трапезы, нам дали в провожатые сотрудника МВД Грузии, молодого щуплого на вид парня в штатском и со спортивной сумкой через плечо.

- А если мы кого-нибудь встретим? - спросил дипломат.

Парень приоткрыл сумку, показал лежавший в ней автомат и рассудительно добавил:
- Но будет лучше, если никого не встретим.

Никого мы тогда не повстречали. Парень проводил каждого до дома и ушел...

На этот раз мы возвращались из синагоги гораздо раньше, без «конвоира», но улицы по-прежнему были пусты. Так, в темноте дошли до моего родного, когда-то сиявшего огнями перекрёстка напротив Оперы...

- Моди ак! - словно щелкнул ружейный затвор.

От безнадежно погасшей витрины известного книжного магазина отделились две прижимавшиеся к ней чёрные тени и направились к нам. Впереди шёл высокий, статный и, по-видимому, красивый парень.

- Иди сюда! - повторил он приказ, уже по-русски, обращаясь к дипломату. Тот в растерянности стал оглядываться.

- Не ищи, здесь теперь нет милиционеров, - парень схватил его за плечо, притянул к себе, - мы из тюрьмы вышли, нужны деньги!

С юности я мечтал постоять за Израиль и вот сейчас мне представилась эта возможность. Я снял тяжёлую руку собеседника с плеча дипломата:
- Не трогай его, он иностранец, он не понимает, какой ты человек! Мы евреи, идём из синагоги, в субботу нам нельзя носить деньги.
- А-а, - парень неожиданно улыбнулся своим познаниям, - я это знаю, мне об этом рассказывали в тюрьме.
- Я армянин - добавил он, и я понял, что встретил, по сути, хорошего парня, возможно, из Сололаки [4].
- У меня в синагоге - продолжал я, - были 3 доллара, после субботы взял их, но... что это для тебя и для меня?
- Не надо! - королевским жестом остановил меня собеседник, и мы стали говорить о жизни, о том, как все непросто, но такие люди, как мы, должны друг другу помогать.… На прощанье обнялись, он пошел своей нелегкой дорогой, и напарник, молча стоявший в стороне, потянулся за ним.

Тут-то я оглянулся и… не нашел своего спутника. После тревожных поисков обнаружил его, притаившегося возле закрытых дверей нашей районной поликлиники, проводил дипломата до подъезда дома, где он снимал квартиру, и поспешил к себе.

Tам, в моём ещё не разоренном доме, всё было по-прежнему. Затаились вещи, оставшиеся мне от прабабушек и прадедушек с материнской стороны... Поздний час пробили старинные часы на стене, высокое старинное зеркало на мраморной подставке пугливо манило в тёмные глуби прошлого, пианино, словно черный сейф хранило тайны тех, кто на нём когда-то играл... - всё ещё дышало, но дышало несчастьем, горьким расставанием. Прошло уже несколько месяцев, как мама слегла, и мое возвращение домой оставалось единственным светлым пятном в ее жизни.

«Как молоды мы были...». Моя мама Лия Архибанд и Арам Хачатурян в юности. Публикуется впервые

Умерли почти все ее сверстники. Она уходила вместе со своей эпохой - страшной, жестокой, обманчивой. Но и тогда было солнце, и надежды, и творчество, весна и осень, и... молодость. В отрочестве она дружила с мальчиком по имени Арам. Он приходил, подбирал на нашем фортепиано мотивы озорных, но иногда мудрых уличных песенок старого Тифлиса, их тогда было очень много. Потом Арам Хачатурян уехал в Москву и всю жизнь писал ей письма. Возможно, хотел досказать что-то, что не успел в юности. Он писал ей о своих творческих планах, успехах, о том, о чём никогда не писал в известных мне его опубликованных письмах. Прошло уже много лет, как он прислал ей последнее письмо из больницы, о том, что выздоровел, выписывается, анализы у него прекрасные. Через несколько дней умер: его обманывали. Моя мама не обманывалась. Она умерла через несколько недель после случившегося со мной происшествия. Перед смертью уже не могла говорить. Умирала молча, только на сомкнутых ресницах появились слезинки...

Письма разных лет Арама Хачатуряна к Лие

О том, что произошло вечером после субботы на пустынном проспекте, я никому не рассказывал, но дипломат сам раззвонил об этом, а потом застеснялся, и отдалился от меня. Знакомый по синагоге пошутил:
- Вы оказались бо̀̀льшим дипломатом, чем ваш спутник.

Я задумался. Разве та ночная беседа была дипломатией? Просто я знал, что этот человек никогда меня не продаст, а он понял, что я никогда не продам его.

- А всё же, - продолжал знакомый, - кто вас этому научил?
- Может быть, мой покойный друг детства, он был не последним человеком на проспекте... Когда-то мы похищали маленьких девочек, но у него...

Собеседник внимательно посмотрел на меня и отодвинулся: в его доме росли малолетние дочери…

Вскоре нашелся мелкий аферист, который почувствовав слабость дипломата, взял над ним «шефство» и покровительственно похлопывал по спине, ревниво поглядывая на меня наглыми коровьими глазами…

Но лучше уж вернуться в детство, какое оно ни есть.

Холодное, темное утро. В кухне черная тарелка радиотранслятора висела на стене и хрипела. Бабушка готовила мне завтрак перед школой: осторожно отделила кусочек черного хлеба, налила чашку выцветшего чая с горьковато-сладким сахарином...

Радио зашлось в кашле, и прорвался торжественный голос Левитана: "Сегодня... войска... фронтов перешли в наступление... Захвачено танков... артиллерийских орудий... военнопленных..."

- Мы победили! - закричал я, вскакивая со стула, и отводя от себя руками весь ужас, висевший над головой в последние дни.
- Не вспугни удачу, - сказала бабушка. - Может быть, сейчас всё повернется к лучшему. Быть может, Катя жива, скрывается у партизан (Катя – старшая сестра моей мамы, Екатерина Моисеевна Архибанд, военврач, пропавшая без вести во время разгрома немцами советского десанта в Керчи весной 1942 года)...

А жизнь шла своим чередом, и я вспоминаю, что на исходе зимы провел несколько дней на Западе («Западом» в Грузии называют часть страны к западу от Рикотского перевала, включающую в себя древнюю Колхиду) в деревне, где было так же голодно как в городе, но чистый воздух полагался всем без ограничений…

Мне снился счастливый сон из несчастливых времен.

Не эвкалипты, не пальмы... Исконное де¬рево Колхиды – обыкновенная ольха. «Тхмела» – называется она по-грузински и растет повсюду на болотистой, влажной, зеленой земле.

– Весной, когда листья тхмелы станут размером с медный пятак... Это говорил Евтихий – худой, похожий на цаплю одинокий старик. Голубые глаза смот¬рели растерянно, растрепанные седые усы сли¬вались с тенями морщин. А может, со шрама¬ми от кинжальных порезов? Ведь когда-то, говорят, Евтихий... Земля возле реки была влажна, и Евтихий поджимал то одну, то дру¬гую ногу, прислонясь к ольхе, украшенной зе¬леными хилыми пятаками. Ноги были обуты в самодельные чувяки из кусков кожи, стяну¬тых продетыми в отверстия веревками. Опухшие старческие пятки виднелись сквозь про¬тертые, прилипшие к ногам носки...

Все в деревне ждали: когда же листья ольхи станут величиной с пятак?! Величиной с пятак, на который теперь ничего не купишь. А когда листья ольхи обернутся пятаками, придет удача...

Была голодная весна в деревне, где дом от дома стоит далеко, где в щели дощатых стен задували влажные ветры... Никто не затыкал щели, все жили в оцепенении. В деревне не было мужчин. Где-то, за холодными голубыми горами, шла вой¬на. Чудились грохот снежных лавин, сходя¬щих с гор, мерцание зарниц, хотя весна – не время зарниц. Весной беспризорная нагая земля смотрит в небо сквозь черную решетку ветвей. И на ветвях появляется зеле¬ная сыпь почек, и решетка прорастает листья¬ми, распадается... А когда листья ольхи ста¬новятся величиной с пятак, любовь приходит к тем, кто еще может любить и будоражит кровь в сердцах мальчишек, соки в деревьях, воду холодной реки, шумящей в низине за де-ревней... И однажды ночью, охваченные лю¬бовью, рыбы хлынут по реке против течения в голубые горы, где сходят лавины...

– Рыба пойдет сегодня или завтра но¬чью, – сказала старая женщина в черном: – Посмотри на листья ольхи!

Которую ночь мы дежурим вместе с Евтихием у реки. У голодных стариков растерянное, детское выражение глаз, а у голодных мальчишек – старческое. Несколько жалких стариков и мальчишек собрались ночью у ре-ки: ведь мужчины – на войне, а женщины слишком наработались за день, и не серьезное, не женское дело еженощно ждать у реки ры¬бу, которая может и вовсе не пойти в этом году.

Поперек реки – запруда из камней: здесь вода шумит громче, и отражение луны разбивается на перекате. Ни ветра, ни облачка. Си¬яет луна, и неподвижно висят над рекой чер¬ные ветви с маленькими круглыми листьями. Я почему-то вспоминаю Тбилиси, девоч¬ку, которая живет в том же доме что и я. Как она широко раскрывает глаза, когда говорит со мной! «Наверно, она всегда так расширяет гла¬за, когда говорит с кем-нибудь, – думаю я, – но почему мне становится страшно, ког¬да она расширяет глаза?»

Худой, долговязый и нескладный деревенский мальчик по имени Зура подошел ко мне, кивнул на затеявших потасовку товарищей:
- Ты и я никогда не будем такими как они. Они имеют отцов, а мы - нет. Наших отцов убили...

А рыбы все не было, люди постепенно ухо¬дили, река уныло шумела пустой голодной водой и на берегу стояли теперь только я и Евтихий.

– Не поесть мне перед смертью ничего, кро¬ме горькой прасы[5], – сказал Евтихий, и звезда блеснула у него в глазу мутной сле¬зой. – Не дожить до прихода тоби[6].

Он еще больше согнулся и поволочил свои тяжелые ноги прочь от реки.

Старик ушел – он был только голоден, а я остался, ведь я был еще и влюблен. Я вдруг понял, что в заводях у Черного мо¬ря рыбы тоже ждут: когда же листья ольхи станут величиной с пятак? Теперь луна сияла мне одно¬му, и ольха одевалась для меня в пятаки. Бы¬ла голодная весна, полная любви...

Звук родился вдали среди невысоких хол¬мов, в черных зарослях. Будто кто-то тронул струну. Потом еще... Звуки нарастали, сливались. И я не удивился, когда в лунном свете увидел водяной вал, катившийся по ре¬ке против течения в фонтанах брызг, с шумом, плеском, шипением... Вал разбился у запруды, река закипела серебристыми цоцхали[7]. Рыбы шли по реке: они были влюблены, могучи, перепрыгивали через запруду и не боялись смерти. Я вошел в воду, они бились у ног – упругие, холодные. Надо было обеими ру¬ками, судорожно, торопясь, выбрасывать ма¬ленькие плотные тела на берег – в траву, на мокрые жесткие камни...

Счастливый сон?

А как это для рыб? Всегда молчат, но… Видно, что-то очень важное знали они о пятаках, растущих на деревьях...

П о с л е с л о в и е

Давайте,
если уж болеть, -
не чем-нибудь, а ностальгией,
чтоб не жалели нас другие,
когда нам есть о чём жалеть.
Забудь.
Что сыграно - заметано,
а что не сбылось - не беда:
забвенье точит незаметно
уступленные города…


П р и м е ч а н и я:
[1] Пурмарили (груз.) – букв. «хлеб-соль», дружеское застолье.
[2] Головинский проспект – первоначальное название части проспекта Руставели в честь одного из наместников Кавказа, генерала Головина.
[3] Келех – поминки.
[4] Сололаки – исторический район в старой части Тбилиси.
[5] Праса (груз.) – лук-порей.
[6] Тоби (груз.) – подуст колхидский, небольшая рыба, обитающая в реках Западной Грузии.
[7] Цоцхали (груз) – «живые», рыбы горных речек и ручьев.




Уважаемые читатели!
Книгу Вильяма (Аарона) Хацкевича «Кто плачет ночами в Сочи?»
можно приобрести на сайте Амазон: http://www.amazon.com/gp/product/1937417166
В электронном формате (для Amazon Kindle): http://www.amazon.com/dp/B00EH4DUJS
или у автора (контактный тел.: +212 533 0185
Email: kavkazskaya_povest@hotmail.com ($8 + пересылка).
Рецензия на книгу в еженедельнике «Мы здесь»:
http://newswe.com/index.php?go=Pages&in=view&id=6455

Количество обращений к статье - 498
Вернуться на главную    Распечатать
Комментарии (8)
Гость Аарон (Вильям) Хацкевич, NYС | 22.11.2017 08:18
Спасибо всем комментаторам и тем, кто прислал свои отзывы по email, за добрые слова, пожелания, дающие надежду и силы успеть еще что-то рассказать из задуманного. С уважением и любовью, автор.
Гость | 15.11.2017 17:02
Прекрасная ассоциативная проза, в которой, как в мозаичной картине, ярко высвечиваются и гармонично сочетаются разные образы.Читал и вспоминал уникальный грузинский кинематограф.Спасибо, Аарон. И впредь дарите нам Ваши чудесные рассказы. Они делают нас добрее и мудрее.
Гость | 15.11.2017 00:55
Проза изумительная - мастерская, упругая, емкая по взгляду и мироощущению. И очень индивидуальная, узнаваемая по другим вещам, публиковавшимся в этом издании.
Она созвучна моим довоенным и военным настроям и мироощущению, хотя я и несколько моложе.
Поэтическое послесловие излишне по стилю и ценности. Не следует хорошую прозу смешивать с графоманской ходульностью. Тем более, что мастерство описания движущегося вала нерестящейся рыбы сразу же вызывает ассоциацию с гениальными поэтическими образами "Форели" и Михаила Кузмина, и Станислава Красовицкого, а монеты ольхи - созвучны "букетам темных ганзейских монет" блистательного Роальда Мандельштама.
Автору - доброго здравия и долгих лет жизни на радость близким и благодарным читателям.
Арнольд Левин | 13.11.2017 02:06
«Там тень его осталась и тоскует...»
( почти по А. Ахматовой)

С волнением прочитал рассказ—белые стихи, стихи необыкновенные . В них и ностальгия, и история мальчика, который многое пережил и стал прекрасным человеком и писателем.
Ностальгия и история нашей жизни. И старый, с детства родной город, и замечательные люди, окружающие автора. И жестокие люди и кровь на прекрасных улицах родного города.
Пишите «белые стихи» и радуйте нас, Ваших читателей, почитателей и друзей


Гость Иосиф | 12.11.2017 12:32
Захватывающие эпизоды из жизни автора этого повествования как иллюстрации к пересечениям непростой истории государства СССР с интересными событими из судьбы представителей разных народов (грузин, русских, евреев, армян), живших и друживших в столице Грузии Тбилиси.
Николоз Сванишвили | 10.11.2017 23:18
Замечательное произведение! С глубокими чувствами автора который тоскует по своему городу, по былым временам, заново переживает тяжелейшие эпизоды прошлого Тбилиси, которые, смею верить, больше никогда не повторятся!
Гость | 10.11.2017 01:08
Виля! Сильное произведение. Чуствуется, что это переживания самого автора, и оно глубоко врезалось в душу. Нахлынули грустные, но, в тоже время приятные воспоминания о детстве, часть которого мы провели вместе. Желаю здоровья, счастья, успехов, радостей жизни и благополучия. Всегда рад твоим творческим удачам.
Твой друг Гарольд
Александр Гордон, Хайфа | 08.11.2017 20:29
Прочел с волнением и интересом. Спасибо. Желаю новых творческих успехов.

Добавьте Ваш комментарий *:

Ваше имя: 
Текст Вашего комментария:
Введите код проверки
от спама
 
Загрузить другую картинку

* - Комментарий будет виден после проверки модератором.



© 2005-2017, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com