Logo
September 2019


Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!


RedTram – новостная поисковая система

Парк культуры
Литература в погонах КГБ
Валентин Гринер, Окленд, Новая Зеландия

(Окончание. Начало в «МЗ», № 134)

В начале 70-х в семье Приставкина лопнет давно созревавший нарыв и встанет вопрос о разводе. Мне известны многие интимные детали, но я не стану уподобляться нынешним беспардонным мусорщикам, дурно пахнущим навозным жукам, и не выдам чужих  секретов, поскольку во времена Пушкина за такие вещи призывали к барьеру, а во времена нашей молодости элементарно били рожу. Скажу только, что непоправимой трагедии, которая вполне могла произойти с одним из супругов, к счастью, удалось избежать. Вместо большой неприятности случилась большая радость - явление на свет Дарьи Анатольевны Приставкиной. Рождение ребёнка, как это часто бывает, принесло  непрочное перемирие, которое, как любой сепаратный акт, не может не вызывать скрытого раздражения сторон и продолжаться долго.


Анатолий Приставкин.
Фото с сайта радиостанции «Эхо Москвы»

 Ранней весной 1973 года я был по делам в Москве, но у Приставкиных не остановился, однако посетил их несколько раз. Толя окончательно перебрался в гостиную: поставил  там огромную тахту - «берлогу», письменный стол, шкаф с рукописями и несколько старых кресел.  Я понял, что между супругами прошла трещина, какую не залатать самым мощным бетоном. Кроме всего прочего, чувствовалось крайнее материальное напряжение.
Толя, как многие свободные художники, обременённые семьей, всегда страшился остаться без средств, часто говорил  о надвигающемся безденежье, но за многие годы ни разу не обратился ко мне по этому вопросу, хотя прекрасно знал, что я располагаю  свободными суммами. Более того, когда я ненавязчиво предлагал взаймы на неограниченное время, он деликатно отвергал мои предложения.
Деликатность - одна из характерных черт Приставкина, но люди, плохо знающие писателя, нередко воспринимают  мягкость за подхалимаж, попытку «подмазаться». При этом надо заметить, Толя умеет очень быстро войти в доверие к человеку, от которого зависит решение важного вопроса, не унижаясь при этом и не теряя собственного достоинства. Но бывает он и непримирим, когда речь идёт о чём-то принципиальном.
Приставкин много лет вёл на Центральном телевидении передачу «Книжная лавка». Вначале всё шло хорошо. Но в стране нарастала реакция, а вместе с нею усиливалось давление на творческую независимость писателей, художников, артистов. И вот  ведущему «Книжной лавки» стали рекомендовать, а вскоре указывать: о ком из писателей говорить хорошо, о ком плохо, о ком вовсе умалчивать. Когда рекомендации приобрели формы диктата, Толя решительно отказался от роли ведущего, хотя это было связано с существенными материальными потерями…

Через несколько дней я улетал на Север и снова предложил Приставкину, как пять лет назад, приехать ко мне в гости, и дал понять, что могу найти способ поправить его финансовое положение. Толя сказал, что «Профиздат» начал выпуск массовой серии, естественно, на производственную тему и, вероятно, ему удастся заключить договор. Правда, он еще не решил, о чём писать и куда ехать за документальным материалом. Я советовал взять шахтёрскую тему и лететь в Воркуту, где будут созданы идеальные условия для работы. Приставкин согласился…Очень скоро он позвонил и сказал, что  договор в кармане, можно вылетать.
Я тут же  забронировал ему номер в ведомственной гостинице, где условия проживания были идеальными, а оплата - чисто символической. Затем позвонил директору передовой, недалёкой от города шахты «Северная» и обрадовал его сообщением, что известный писатель изъявил желание создать книгу о предприятии, которое под его, директора, руководством добилось высоких показателей. Сообщение, естественно, было принято с восторгом и гарантией замечательных творческих условий. В Воркуте всегда умели встречать и провожать нужных людей не хуже, чем в кавказских и среднеазиатских республиках.
Это было в середине марта. А в конце мая я улетел по делам службы в Свердловск. Министерство угольной промышленности проводило недельный семинар руководителей пресс-служб и журналистов, пишущих о предприятиях отрасли. Буквально через два дня меня разыскала в гостинице «Урал» очень расстроенная жена  и сообщила, что у Приставкина большие неприятности и мне следует быстрее возвращаться домой, чтобы  попробовать разрядить ситуацию. Рассказать какие-либо подробности она отказалась, предполагая «прослушку».
Я тут же ринулся в кассы «Аэрофлота», но уже началось время летних отпусков и билетов до Москвы на ближайшие две недели не обещали. Пришлось обратиться к местным коллегам по перу, которые очень быстро решили вопрос. Той же ночью я был в Домодедово. Утром решил позвонить на квартиру Приставкину  в надежде, что Валя как-то прояснит обстановку. Она очень удивилась моему звонку:
- Он же в Воркуте…Вы что, не встречаетесь?..
Я стал выкручиваться: мол, нахожусь в командировке на Урале, а Толя должен был вылететь в Москву следом за мной. И вот хочу узнать… Валя стала извиняться: ей некогда со мной говорить, она опаздывает на работу, а еще Ваньку надо отвезти к знакомым, а  Дашку - в ясли.
- Я же мать-одиночка при живом муже, - сказала она раздражённо. - Мне помогать некому. Мой бездельник дома не живёт месяцами. Ему нужен только повод, чтобы смыться. Ты это прекрасно знаешь. Горячий привет ему, если увидишь. – Она  бросила трубку. А я окончательно понял: у Толи с Валей уже ничего общего не осталось, кроме детей.
К вечеру я добрался в Воркуту. Вечер был относительный, поскольку уже наступил полярный день: солнце покрутилось у горизонта, собираясь к новому восхождению в зенит. За четыре дня моего отсутствия ничего не изменилось. Горы чёрного ноздреватого снега громоздились вокруг и вроде никогда не собирались таять. Это выглядело удручающе. Несколько часов назад я был в Москве, люди там ходили в футболках, цвели сады, зеленела молодая трава. Сознание еще не успело или не хотело переключиться на  другое время года, от этого возникало чувство щемящей тоски…
Я отпер дверь своим ключом и почувствовал  в прихожей запах гари. Эмма с Толей пили в гостиной чай из модного в то время электрического самовара. Вид у обоих был озабоченный. Я спросил:
- У вас тут случился пожар?..
- Еще хуже, - вяло улыбнулся Приставкин. - Ты учуял запах гари?
- Моментально. Как только открыл дверь. Так что случилось?..
- Видишь, я тебе говорил, что ещё не выветрилось, - сказал Толя моей жене. - У тебя, видимо, потеря нюха…
- Насколько я понимаю, потеря нюха у тебя, - ответила Эмма с явным подтекстом. И, судя по всему, была права.
Оказывается, ещё до моей командировки Толя выступал перед участниками молодёжного театра  во Дворце культуры шахтёров. Аудитория  состояла, в основном,  из учащихся профтехучилищ и старшеклассников. Но, как водилось в наше бдительное время, московского писателя слушали и добровольные помощники «органов», если и не получающие вторую зарплату по их ведомству, то пользующиеся всяческими покровительствами, как то: устройство на хорошую работу, всевозможные  прикрытия,  бесплатные поездки за рубеж в составе туристических групп и многое другое…
Увлекшись собственным  рассказом, Приставкин утратил бдительность, распоясался и понёс «антисоветчину»: тысячи прекрасных книг лежат в столах настоящих писателей и не могут пробиться  в свет, а издают макулатуру, воспевающую Брежнева и партию. Свобода слова в СССР наказывается тюрьмой и ссылкой. Академика Сахарова - трижды Героя Соцтруда - мордуют за его правозащитные высказывания и обращения в правительство с требованием прекратить преследования по политическим мотивам, освободить из тюрем и лагерей всех незаконно осуждённых. Солженицын - великий писатель, сегодняшний Лев Толстой  - объявлен «литературным власовцем» и, судя по всему, может быть в любое время арестован. Союз писателей давно превратился в активного пособника КГБ и душит любое инакомыслие…
Толя рассказал мне не всё из репертуара, исполненного им в тот день. Еще более страшную «крамолу» я позже узнал в Москве. Но что было делать сейчас? Тем более, что Эмма с Толей сидят и ждут обыска в  квартире. Потому и заволновались, когда я учуял запах гари. Оказывается, еще вчера они жгли на кухне самиздатовскую литературу и мою собственную крамолу, хранившуюся в специальном месте, добраться до которого опытным гэбистам ничего не составляло, если бы они решились искать.
Но Воркута не Москва. И мой авторитет в городе был достаточно высок, чтобы решиться на такой шаг. Но обыск мог вполне произойти, поскольку на всех публичных выступлениях Толя подчёркивал, что является моим личным гостем. А ко мне  «ребята» подбирались давно, даже проводили «профилактическую беседу». Поэтому вполне могло появиться искушение использовать подходящий повод для просмотра моих шкафов и полок.
Приставкина уже вызывали на беседу, после чего он нагнал страху на мою жену и сказал, что всё подозрительное надо срочно уничтожить. Сожжение бумаг происходило в  кухонной плите, которая за десять лет нашей жизни в этой квартире ни разу не топилась, но я никак не находил времени разобрать её и выбросить кирпичи. Когда крамольные бумаги вспыхнули - весь дым попёр в квартиру. Оказалось, «крематоры» не  догадались открыть заслонку. Печальная  символика!..
Утром я метнулся в горком партии. Зашел к инструкторам, с которыми у меня были доверительные (насколько это возможно) отношения. Да, сообщают, возмущённое письмо за многочисленными подписями учащихся ПТУ горком получил. Тут же сообщили в КГБ, который занялся этим делом по своей линии. А письмо переслано спецпочтой в Москву на имя Михалкова. Так что машина запущена и никто её не может остановить. Что делать?..
Иду в гостиницу к Приставкину. Это совсем близко от горкома. Встречные здороваются, я механически отвечаю. Состояние - как на «воре шапка горит». Кажется,  все уже всё знают: одни приветствуют (скрытые антисоветчики), другие возмущаются (верные мифическим идеалам), как С.Михалков в морали знаменитой басни («…а сало русское едят»)…Впечатление такое, что даже гостиничная вахтёрша, обычно приветливая и улыбчивая, провожает презренным взглядом: оказывается, товарищ Гринер, вы прикрываете махровых антисоветчиков; значит, и сам такой. (Мне известно, что подавляющее большинство гостиничных работников проходят инструктаж  в «органах»…)
Полусонный Приставкин был угрюм и заторможен. Моё сообщение о пересланном в Москву письме привело его в полное замешательство. Совершенно ясно, что уладить на месте ничего не удастся. Толя соглашается: надо срочно лететь в Москву и попробовать объясниться с литературным начальством. Возникает извечная проблема периода летних отпусков - билет на самолёт. Уламываю своего «генерала» выделить один (из двух билетов) его ежедневной брони на послезавтра. Он, конечно, обо всём уже информирован и относится вроде бы сочувственно, но не без укоризны за легкомысленность. (Игнатьев Борис Николаевич, изумительный человек и прекрасный руководитель, с которым мне посчастливилось работать в течение 10 лет; генеральный директор объединения «Воркутауголь», 1964—1980г.г.)…
На следующее утро звонят из приёмной горкома и сообщают, что меня просит срочно зайти секретарь по идеологии товарищ Шишкин. Иду. Секретарь ехидненько улыбается,  спрашивает:
- Где находится ваш личный гость Приставкин? - И подаёт телеграмму, в которой сказано, что руководство и партком Союза писателей РСФСР  просят откомандировать Приставкина в Москву. Телеграмму подписал Сергей Михалков. - Приставкин не наш коммунист и мы не можем им распоряжаться, - вещает секретарь всё с тем же ехидством. - Но я рекомендую вам передать вашему другу содержание телеграммы от его непосредственного руководства…
Не хотелось лишний раз травмировать Толю, но делать нечего, надо звонить. После моего сообщения трубка долго молчала. Затем Приставкин, от которого я никогда не слышал матерной брани, разразился длинной тирадой, должно быть, ещё детдомовской…
На следующий день Толя улетал. Незадолго до отъезда в аэропорт выяснилось, что его единственные брюки разлетелись в пух и прах, причем в самых «критических» местах (видимо, не выдержали душевного перенапряжения). И смех, и грех! Слава Богу, в те годы мы были примерно одной комплекции. Я достал из шкафа и подарил Приставкину костюм. На счастье! Он переоделся и впервые за последние дни просиял невесёлой улыбкой:
- Как на меня шитый…Денди…
- Лондонский, - добавил я  с намёком…

Спустя несколько дней раздался звонок из Москвы. Толя просил срочно прилететь:
- С тобой хочет побеседовать рабочий секретарь Союза писателей Виктор Николаевич Ильин…
В пожарном порядке оформляем отпуска. Летим с Эммой. Останавливаемся у её тётки в доме военного ведомства на  улице маршала Бирюзова. Утром следующего дня Приставкин заезжает за мной на своём «Жигулёнке». Едем в Союз. По пути обговариваем ответы на вероятные вопросы генерала, прослужившего многие годы на Лубянке (впрочем, говорили, что при  Сталине он тоже попал в «мясорубку» и хлебнул лагерной баланды).
Ильин оказался типичным прототипом киношных чекистов высокого ранга: костистый, благообразный, жесткие черты лица, цепкий изучающий взгляд.
- Вот это Гринер, - сказал Толя очень робким голосом. - В Воркуте я был его гостем.
Ильин поднялся из-за стола, демократично поздоровался за руку.
- Хорошо…Ты, Анатолий, можешь быть свободен, а у твоего приятеля будет много работы. - Он указал мне кресло у приставного столика. Толя вышел. - Я пригласил вас, чтобы помочь Приставкину, - сообщил Ильин, внимательно меня разглядывая. - Мы не сомневаемся в вашей честности, но хотим убедиться  на деле…Вы в курсе, о чем  речь?
Я кивнул. Минутная пауза.
- Что я должен предпринять, чтобы помочь Приставкину?..
Снова пауза, заставляющая меня волноваться. И вдруг признание, негромкое, вроде бы доверительное, но представимое с трудом:
- Откровенно говоря, я симпатизирую Анатолию. Он хороший человек, но излишне доверчивый. Это уже не первый случай, когда доверчивость идёт ему во вред. Я не могу представить, чтобы советский писатель, бывший детдомовец, для которого партия и правительство сделали буквально всё, был способен оклеветать их. Это равносильно клевете на собственных родителей. Но факты упрямая вещь. -  Он протянул мне исписанный лист бумаги. Это было письмо пэтэушников, состряпанное под чью-то диктовку корявым ученическим почерком.
Прежде всего,  отмечался непотребный вид советского писателя, который пришёл на встречу с молодёжью заполярного города в мятых брюках, в свитере с вислым воротником, плохо побрит и небрежно причёсан. Далее подробно описывались антисоветские высказывания Приставкина, которые повергли в шок участников молодёжного театра. Они буквально потрясёны тем, что подобные горе-писатели могут свободно разъезжать по стране и пропагандировать свои гнусные антисоветские взгляды… Вся обратная сторона листа  испещрена такими же полудетскими подписями.
- Вы коммунист? - спросил Ильин, когда я дочитал письмо.
- Да. И могу сказать, как коммунист коммунисту, что всё это клевета от первой до последней строчки.
- А вы были на этом выступлении Приставкина?
- Нет. Я находился в командировке.
- Тогда как вы можете утверждать, что это клевета?
Подумалось: если сделана магнитофонная запись, то все мои слова окажутся блефом;  даже малый проблеск чекистского доверия ко мне будет безнадёжно утрачен. Тогда и Приставкину придётся туго. Но тут же я успокоил себя: если бы у них была плёнка, то на кой чёрт я нужен этому Ильину? Уверовав в логику своей версии, я понёс полный  партийный протокол, который теперь  (через тридцать пять лет) неудобно воспроизводить даже в смягчённом авторском пересказе.
- Вы понимаете, что если сигнал подтвердится, Приставкину грозит исключение из партии  и, следовательно, из Союза писателей?
- Безусловно…
- И чувствуете ответственность, как пригласивший его в гости?
- Не только чувствую полную ответственность, но готов принести голову на плаху…
- Тогда вот вам машинка, бумага, стол и стул. Опишите всё, что вы знаете о пребывании Приставкина в Воркуте и считаете нужным отметить. Проще говоря, вам надо написать подробную объяснительную записку. Не торопитесь. Всё хорошо обдумайте. - Он выдернул телефонный шнур из розетки и поднялся. - Вам здесь никто не будет мешать…Кстати, как у вас с пузырём?.. А то ведь я вас закрою…
- С пузырём у меня нормально.
Ильин вышел из кабинета и щелкнул ключом. Часы показывали без четверти одиннадцать. Я заложил три экземпляра и начал писать. Машинка была большая, чужая, непривычная, да и самочувствие не самое комфортное. Во время моей работы Ильин трижды заходил в кабинет, брал из ящика стола какие-то бумаги и, не говоря ни слова, будто бы меня не было, удалялся, поворачивая в двери ключ.          
Когда я поставил последнюю точку в конце двенадцатой страницы и разложил экземпляры, было десять минут пятого. И тут, будто наблюдавший за мной сквозь стены, вошёл хозяин кабинета. Второй и третий экземпляры я сунул в карман пиджака, а первый протянул генералу от КГБ и литературы. Он быстро пролистал рукопись, стоя. Затем передал мне последнюю страницу с нравоучительным замечанием:
- Каждый документ должен быть подписан и датирован автором.
Я расписался и поставил число.
- Вам придётся ещё немного подождать, - сказал Ильин, усаживаясь в своё кресло. И он стал очень внимательно изучать записку, иногда по нескольку раз возвращался на предыдущие страницы, что-то сравнивал. На это ушло еще не менее сорока минут. Мой  пузырь был на последнем пределе, но я решил дотерпеть.
- Хорошо, - сказал Ильин, наконец. - Спасибо. Я вас больше не задерживаю. - И пожал руку.

Измученный и голодный Приставкин дожидался меня на вестибюльном диване. На том самом продавленном диване, который  любил оккупировать «затоваренный» Светлов, комментируя достоинства-недостатки пробегавших мимо «поэтессок». Особо симпатичным он предлагал  написать рекомендацию в Союз писателей. Толя беседовал с поэтом Александром Межировым. Судя по тому, как сверхчувственный Александр Петрович поднял на меня свои огромные голубые глаза, готовые в любую секунду пролиться слезой ребёнка, я понял, что он в курсе  дела. (Кто бы мог представить тогда, что замечательный поэт, фронтовик, написавший «Артиллерия бьёт по своим…» и своё искреннее заблуждение "Коммунисты, вперёд!", будет коротать век в Доме престарелых американского Портленда – в дремучем лесу иноязычных людей: без близких, без любви, без работы?!)

Я бросил пиджак на колени Приставкину и помчался в туалет, а когда возвратился, Межирова уже не было. Мы решили  пообедать. За столиком я отдал Толе второй экземпляр записки. Он быстро и жадно прочитал её. Впервые за последнее время лицо Приставкина посветлело.  
- Да, Игнатьев не зря платит тебе деньги, - сказал Толя. - Врать умеешь не хуже барона Мюнхгаузена…- Подошла официантка. - По этому поводу можно бы и выпить. Но я за рулём…
А я… А я давно готов был к «развязке», но  страшно боялся этого мгновения. И когда снилось, что подношу ко рту рюмку или сигарету, просыпался в холодном поту. Натренированная писательской братией цэдээловская официантка стояла наготове памятником  - с блокнотиком и карандашиком, как солдат с примкнутым штыком на посту №1. У полкового знамени. И грешная душа моя не выдержала: 
- Можно бы пивка… - Официантка слабо улыбнулась и продолжала стоять. - Но лучше «сухенького»… - Она всё не уходила, расплываясь в улыбке…- Ещё лучше… «мокренького» - Девушка рассмеялась и отправилась выполнять заказ.
Так закончился мой трёхлетний безалкогольно-безникотиновый пост. Дома жена мгновенно учуяла подзабытый запах.
Отпуск был испорчен. Но Толя спасён.

                Было бы слишком самонадеянно утверждать, что моя записка сыграла решающую роль в «погашении» воркутинского «дела» Приставкина. Но субъективный анализ событий даёт основания  думать, что дальше кабинета Ильина кляуза не пошла. Вероятно, литературно-партийные вожди  не хотели раздувать очередное «антисоветское» дело, рубить сук, на котором сидят. И они решили спустить Приставкина на тормозах. Однако отреагировать на сигнал воркутинского горкома и сообщить о принятых мерах - были обязаны. Для этого Ильину понадобилась моя объяснительная записка. Всё же письменные заверения литератора и пресс-секретаря генерального директора огромного промышленного района - серьёзный противовес несовершеннолетним пэтэушникам. Как бы там ни было, Толя остался в партии, в Союзе писателей - на плаву. Вскоре «Профиздат» выпустил его книжку «Камень горючий», посвящённую горнякам воркутинской шахты «Северная». Это подправило его финансовые дела…

                Всё лето мы жили у себя на даче, под Киевом. Далеко отлучаться не могли: умирала моя мама. В это невесёлое время к нам  прибыли  Приставкины в полном семейном комплекте. Даша была совсем маленькая, училась ходить. Толя  закрывался на веранде и до обеда работал. Это были годы, когда на Центральном телевидении чередой крутили нескончаемые советские сериалы. Приставкин тоже решил экранизировать «Голубку». Сценарий создавался при посредстве клея и портняжных ножниц моей покойной бабушки.
Через некоторое время Толе, вероятно,  надоела работа «закройщика» и он решил, что неплохо бы несколько дней провести  у моря - в Одессе. Уже выезжая со двора, он  сказал:
- Ждите нас через три-четыре дня…
Прошла неделя: семейство не возвращалось. Заполошная Эмма стала накручивать всякие страшные фантазии, подвигать меня на поиски без вести пропавших. Искать в одесских гостиницах было бессмысленно: я прекрасно знал, что Приставкины люди «палаточные», а вот на  центральную станцию городской «скорой помощи» позвонил и терпеливо ждал, пока диспетчер проверила по журналу данные за последнюю неделю. Нет, такие люди, слава Богу, в одесские больницы  не поступали.
На десятый день волнение стало серьёзным. Пришлось подключить влиятельных местных друзей, которые задействовали Украинскую ГАИ. Очень быстро были получены данные по всем постам - от Киева до Одессы: «Жигулёнок» с названными московскими номерами ни в какие чрезвычайные ситуации на трассе не попадал…

                Приставкины явились среди ночи на одиннадцатые сутки: усталые, с обгоревшими плечами и носами, но счастливые. Оказалось, они не столько отдыхали, сколько работали. А произошло вот что. Как я и предполагал, эти потомственные "бродяги" нашли тихое местечко - вдали от шума городского - поставили палатку под крутым  глинистым берегом с таким расчётом, чтобы прибойная волна не могла к ним докатиться и смыть в море. К вечеру пятого дня, когда уже было решено на рассвете сниматься в обратный путь, налетела внезапная туча и разразилась страшной силы гроза, какие случаются на юге России летом, а на юге Африки зимой. Мне приходилось испытывать те и другие, причем - за рулём автомобиля, когда непроницаемая стена воды напрочь поглощает видимость и останавливает транспорт…
Гроза закончилась так же внезапно, как и началась. Наступила  тишина, нарушаемая шуршанием моря. Толя выполз из палатки и решил проверить пандус, по которому пять дней назад  спустился на прибрежную гальку, а позавчера ездил в Белгород-Днестровский за продуктами, и резонно  подумал тогда, что в случае дождя по этой  глиняной крутизне  - не подняться.
От палатки до съезда было не более восьмидесяти метров. Где-то на  полпути произошел небольшой оползень берега, который обнажил контур, напоминающий разрез могилы. Подобравшись ближе, Толя увидел человеческую кость. Знаток  старины, он внимательно осмотрел обнажение  и предположил, что захоронение очень древнее, вероятно - скифское, представляющее большой интерес. И, как поётся в знаменитой песне Богословского, «стало сердцу тревожно в груди..» от встречи с невероятно далёким предком…
Раздумывая о предстоящих раскопках, он подошел к началу спуска и убедился, что не только автомобилю, но и пешеходу трудно будет подняться по этому «мылу», как минимум, несколько дней. Чтобы выехать, нужен трактор. И не колёсный «Беларусь», а гусеничный…
Прежде всего, предстояло обезопасить находку от  постороннего глаза -  как со стороны суши, так и  со стороны моря; там время от времени появлялись пограничные катера, прогулочные глиссера и рыбацкие моторки. Он кликнул своих «палаткочадцев», пояснил задачу, и все вместе стали дружно собирать по берегу  деревяшки и коряжки, выброшенные морем. Этим подручным материалом Толя тщательно замаскировал обнажение (как-никак, бывший авиационный механик знаком с методикой маскировочных работ в условиях  войны )…
Было решено днём раскопки не вести, а делать это с наступлением сумерек и перед  рассветом. Всю операцию под кодовым названием «Скиф» Приставкин надеялся осуществить за два-три дня, но потребовалась почти неделя. Во-первых, чтобы копать по всем правилам, нужен соответствующий инструмент, а Толя располагал только маленькой туристской лопаткой, автомобильной монтировкой,  охотничьим ножом и набором столовых ложек. Во-вторых, вести горизонтальную «проходку» в насыпном (хотя и утрамбованном веками) грунте было очень страшно, а по законам техники безопасности - недопустимо.
Далее: в первый же час работы «сели» батарейки аварийного фонарика и копать в полной темноте стало невозможно. Тогда он перенёс палатку, подогнал машину, насколько было возможно, к оползню,  скрутил все имеющиеся в запасе провода и подключился к автомобильному свету. Это было тоже опасное предприятие, поскольку существовал риск «посадки» аккумулятора, со всеми вытекающими последствиями. А гонять вхолостую двигатель – значит, сжечь бензин… 
Картина  археологических сложностей будет неполной, если не сказать, что в конце третьего дня в питьевой канистре осталось два литра  воды, а в продуктовой сумке - горбушка хлеба и две пачки супового концентрата. Весь этот скудный провиант решили использовать исключительно для кормления детей. Взрослым предстояло довольствоваться голым энтузиазмом и ещё крабами, которых  Толя с Ваней искусно вылавливали из-под прибрежных камней. Но Приставкин не зря носил кличку «Упорный»; она в очередной раз была символом победы над обстоятельствами…

                Всё это я узнал из рассказов следующего дня. А среди той памятной ночи Толя, утомлённый и сияющий, велел мне взять фонарь и следовать за ним к машине. Счастливый оттого, что Приставкины нашлись живые и здоровые, я покорно выполнял все команды. Мы подошли к его машине, ещё пылающей  дорожным жаром. Толя загадочно  сказал:
- Сейчас ты её увидишь…Сейчас ты её увидишь…
- Ты что, черноморскую акулу поймал?..   
- Ещё лучше…Скифскую бабу!..
Как артист оригинального жанра, он манерно отбросил крышку багажника и я невольно вздрогнул, увидев в луче фонарного света «запчасти» человеческого скелета и несколько высоких кувшинов. Всё это было в комьях  налипшей  глины.
- Может быть, и баба…Но ты уверен, что скифская?..
- Абсолютно! На сто процентов!..
- В таком случае сможешь теперь заниматься писательством в охотку…Даже работать «в стол» до лучших времён…
- С чего это?
- Говорят, кувшины в скифских захоронениях пустыми не бывают,- сказал я с откровенным намёком.
- Моя баба, видимо, знала, что достанется нищему советскому писателю, и потому решила драгоценности оставить мужу, а в могилу взять пустые горшки...
- Ладно, пошли спать.
- Нет, - возразил Толя. - Я останусь в машине. Её ж могут украсть.
- Шутишь?!
- Ничуть. - Он откинул сидушки  и  стал устраиваться на ночлег.     
Я давно знал, что если Толя принял решение, то переубедить его очень трудно. Он бывал не только упорным, но и упрямым…
В том же (или в следующем?) году Приставкин написал мне, что «скифская баба" экспонировалась на какой-то серьезной археологической выставке под девизом «Черноморская находка Вани Приставкина»…

                Ещё в конце шестидесятых годов Толя увлёкся парапсихологией и экстрасенсорикой. Он посещал собрания московских «магов» и учил меня особенностям поведения в таких опасных компаниях, показывал как «замыкать» руки, чтобы не получить чужой отрицательный заряд, каких вопросом не следует касаться и т. д.
Вначале я относился к его увлечению с большим скепсисом. Откровенно говоря, просто не верил, когда Толя с умным видом рассказывал, что недавно вызвал «образ», кажется, Бунина (точно не помню, но кого-то из русских писателей, похороненных в Париже), и установил причину смерти, никак не совпадающую с заключением официальной медицины. Но со временем я убеждался, что он  много знает и кое-что умеет делать руками.
В какой-то из его приездов  в Ирпень мы пошли  прогуляться по улицам моего детства. Был прекрасный  августовский вечер, тихий, в меру прохладный. Из дачных дворов расползался запах петуний и душистого табака. Чёрное украинское небо демонстрировало парад всех родов звёзд. Толя долго и сосредоточенно молчал, затем поднял над головой руку с растопыренными пальцами, вроде от чего-то защищался.
-Господи, какие они сегодня колючие, - сказал он о звездах. - Люди с сердечно-сосудистыми заболеваниями должны чувствовать себя плохо.
Я напомнил ему, что мы с Эммой  гипертоники с большим стажем, но когда приезжаем в Ирпень, то совершенно не чувствуем давления, даже перестаём пользоваться тонометром.
- Не чувствуете из-за обилия кислорода, - сказал Толя, - но это совсем не значит, что давление ваше находится в норме…
Когда мы возвратились с прогулки, Приставкин потребовал ученическую линейку, рулетку, любой инструмент с сантиметровым делением. Я нашёл складной плотницкий метр. Толя усадил меня на стул, нащупал пульс у запястья, а второй своей рукой стал водить по разложенному на столе метру. Очень скоро он сообщил:
- У тебя давление 185 на 95. Даже для Ирпеня - высоковато. Теперь проверяй тонометром. Допускаю ошибку в пределах пяти пунктов… - Я немедленно достал аппарат и проверил. Оказалось 179 на 91.
- Это твоя техника  врёт, - рассмеялся Толя, явно довольный своим мастерством. - Теперь давай у Эммы проверим…
Проверили. Цифры у жены оказались намного выше моих, а погрешность, допущенная измерением Приставкина, - меньше. Я хотел принять лекарство, но экстрасенс остановил меня:
- Не надо. Я сейчас  скачаю тебе, как минимум, 20 пунктов без  всякой химии. - Он сосредоточился и стал делать руками странные неторопливые движения вокруг моей головы. При этом я совершенно отчётливо чувствовал горячий, какой-то тягучий слой между его руками и своей черепной коробкой. Продолжалось это минут десять: - Теперь проверяй, - велел Толя.  Перемеряли: верхняя цифра снизилась ровно на 20, нижняя - на 9. Я посмотрел на Приставкина: он взмок и как-то сразу осунулся (таким опустошенным я дважды в жизни видел знаменитого экстрасенса Вольфа Мессинга во время  демонстрации всяких чудес). Видя перенапряжение гостя, Эмма отказалась от его рукотворных услуг и приняла «химию»…

                Лет десять спустя Толя рассказал мне, что лечит от тяжёлого недуга дочь одного из высокопоставленных литературных вождей, который обратился к нему, как к последней надежде. Причем сеансы проводит по телефону, и уже есть положительные сдвиги, каких не могли добиться  светила данной отрасли медицины. Затем в одной из московских редакций я стал невольным свидетелем разговора двух незнакомых людей. Не знаю, о чем они  беседовали, но вот один из них сказал: - «Этот Приставкин не только писатель, но и натуральный Иисус Христос…» В те годы светская хроника (особенно о бытии литературных вождей) распространялась в московских интеллигентских кругах очень быстро…
Есть на моей памяти ещё несколько «чудес», сотворённых Приставкиным, но явления эти слишком деликатного свойства, чтобы   рассказывать о них  широкому кругу читателей…
Весь апрель 1974 года мы провели с Приставкиным в Переделкино. Союз писателей РСФСР проводил в Доме творчества Всероссийский семинар документалистов. Собралось человек  50 из разных уголков России. Меня тоже позвали, не без Толиной рекомендации (он был одним из руководителей семинара). Мы заняли с ним по комнате на втором этаже одного из особнячков. В третьей поселился иркутянин Лёня Шинкарёв - собкор «Известий» по Восточной  Сибири, автор монументальных книг об этом огромном и всё еще загадочном крае. Через несколько дней четвёртую - освободившуюся - комнату занял приятель и земляк Шинкарёва - Валентин Распутин.
К тому времени десятки (если не сотни) тысяч советских читателей уже познакомились с замечательными повестями Распутина  «Деньги для Марии» и «Последний срок». Эти вещи были ярким свидетельством того, что в русскую литературу пришел художник высокого класса. Теперь Распутин прилетел в Москву  вычитывать корректуру новой своей вещи, которая печаталась в одном из центральных издательств. В разговорах тёзка мой особо не распространялся о содержании книги (и правильно делал), сказал только, доверительно понизив голос, что речь идёт  о дезертире. Называется роман «Живи и помни». В сводном плане издательства вещь называлась  иначе, а в аннотации  речь шла  совершенно о другом. Видимо, это был своеобразный издательский маневр, чтобы не создавать заблаговременной подозрительности у тех, кто по долгу службы просматривал издательские планы и прочитывал анонсы в целях недопущения аполитичных сюжетов.
Очень скоро я прочитал «Живи и помни» и сделал вывод, что повесть,  с моей точки зрения, одна из самых сильных психологических вещей послевоенной прозы. Тогда, в Переделкино, Распутин понравился мне  какой-то своей монументальной скромностью, или скромной монументальностью. Годы спустя, когда увидят свет «Прощание с Матерой», «Пожар» и другие вещи Распутина, моё уважение к этому писателю не изменится, хотя в литературных кругах пойдут разговоры о реакционности Валентина, о его воинствующем русофильстве и т.д. и т.п…
Как это часто бывает с талантливыми людьми, живущими на периферии, Распутин в полной мере ощутил на себе смирительную рубаху партийно-советского местничества и убожества провинциальной мысли власть имущих. В Москве его охотно издавали и достойно ценили, а в родном Иркутске всячески замалчивали. Шинкарёв рассказывал  мне, что в своё время Иркутский обком ВЛКСМ отказался выдвигать Распутина на соискание премии Ленинского комсомола - неблагозвучная фамилия…      

Семинарские занятия проводились с утра до обеда. Я как раз опубликовал в журнале «Север» документальную повесть «Сладкая полынь», которая обсуждалась и получила хорошую оценку. Георгий Радов громогласно заявил, что этой  повестью я открыл новую страницу в документальной прозе 70-х годов. Откровенно говоря,  никакой новизны я не ощущал, поскольку жил и действовал внутри событий и проблем, о которых писал. Другое дело, что журнал брал на себя смелость печатать мою «крамолу».
Существовало расхожее мнение, что в послевоенные десятилетия  самым смелым среди журналов был «Новый мир». Но и «Север» был не из робкого десятка,  иначе бы в самые реакционные годы не увидели свет  не вполне лояльные с точки зрения  советской историографии романы Дмитрия Балашова; никогда не публиковавшиеся дневники М.М.Пришвина и многое другое.
До сих с глубоким уважением и поклонением  вспоминаю сотрудников журнала - Станислава Панкратова, Олега Тихонова и, конечно же, главного редактора Дмитрия Яковлевича Гусарова. Будучи многие годы постоянным автором «Севера», я не переставал удивляться бескорыстию и мужеству людей, которые  после выхода почти каждого номера ходили с синяками и шишками, но продолжали публиковать вещи, от которых другие издания открещивались, как от чумы…
Прослышав о нашем семинаре, в Переделкино зачастили работники издательств, телевидения и театральные режиссёры. Все искали документальные материалы на злобу дня. Хотя, если объективно разобраться, все, без исключения, дни были сплошной злобой. Приезжал Плучек: требовал что-нибудь смешное из нашей жизни, хотя, умница, прекрасно понимал, что смешное в нашей жизни - всё. Смешное и печальное!.. Олег Ефремов привёз билеты всем участникам семинара на только что состоявшуюся во МХАТе премьеру спектакля «Сталевары», получившего  «наверху» оценку 5+. Окрылённый успехом режиссёр желал, видимо, найти подходящий материал для спектакля  «Доярки» или «Свинарки»… Мы дружно ездили на «спектакль века»…
Независимо от семинара Приставкин уже долгое время вёл переговоры с театром  Моссовета о сценическом воплощении повести «Солдат и мальчик». Насколько мне известно, Толя много раз переделывал инсценировку, а Завадский требовал новых и новых вариантов перед подписанием договора. Если не ошибаюсь, эта кутерьма продолжалась до самой смерти старого режиссёра…

Очень скоро моя комната превратилась в мини-филиал ЦДЛ. С наступлением вечера приходили, кроме Приставкина, - Радов, Росляков, Сахнин, Распутин, многие семинаристы. Бывали и дамы: Кира Михайловская, Лида Графова, Инна Буркова, Марина Костенецкая…К Радову часто приезжала его последняя жена Галина Кожухова - сотрудница «Правды». Места за столом хватало не всем; рассаживались на диване, приносили стулья из соседних комнат. А Галина Петровна снимала обувь и забиралась на мою кровать. Огромный костистый Радов устраивался рядом с женой и клал ей на колени свою львиную голову, увенчанную седой гривой. Мне очень запомнилась эта идиллическая картинка, поскольку буквально через несколько месяцев на этой самой кровати произойдёт непоправимое. Подробности мне сообщит Приставкин: во время трагического случая он жил в Переделкино.
Однажды утром Радов не появился в столовой к завтраку. Не появился к обеду. Тогда соседи по столу решили его навестить: не заболел ли? Дверь в комнату оказалась запертой изнутри, на стук никто не ответил. Спустились вниз, зашли с тыла и увидели настежь раскрытое окно, хотя на дворе было очень холодно. Подняли по тревоге начальство. Пока в хозчасти искали длинную лестницу, бывший морской десантник, поэт Григорий Поженян (автор киносценария фильма «Жажда»; его имя выбито на стеле в память о погибших защитниках Одессы). Вспомнив, «как бывало на фронте», он  поднялся по водосточной трубе, заглянул в комнату и увидел на кровати мёртвого Радова. Многие знали, что у него неизлечимое онкологическое заболевание. Но умер писатель от обширного инфаркта.
Так завершил земной путь один из знаменитых советских певцов колхозно-совхозного строя и его директорско-председательского корпуса. Радов был ярым поборником строительства крупных животноводческих ферм и агропромышленных комплексов. Он прекрасно знал социалистическое сельское хозяйство, с пеной у рта доказывал его жизнеспособность, но никак не мог доказательно объяснить, почему за десятилетия своего существования хозяйство это ни разу не накормило собственный народ. Он очень злился, когда ему задавали «провокационные» вопросы на эту злободневную тему…
Приставкин хорошо знал взаимоотношения в среде московских писателей и советовал мне не слишком  доверяться Радову, поскольку он склонен к антисемитизму. Однако проявление это было избирательно: или лютая нетерпимость, или снисходительность, или высокой степени дружелюбие. Ярчайший пример - многолетняя близкая дружба с Аркадием Сахниным. Я помнил совет  Приставкина, но не придавал этому значения. Всем своим существом я был связан с Севером и ни от кого в Москве не зависел. Однако чувствовал, что Радов  проникся ко мне неподдельным уважением, можно сказать, заметной привязанностью.  В приватных беседах (особенно под коньячок) Георгий Георгиевич говорил: - « Запомни, Валя, если сменишь фамилию – твоему самобытному почерку не будет цены. В России должны работать писатели с русскими фамилиями. Говорю это из лучших побуждений и личного опыта. У меня было много проблем, пока носил фамилию Вельш, хотя все знали, что я не еврей, а прибалтийский немец. Это в Америке безразлично - Миллер ты, Гринер, Кальтенбруннер Оппенгеймерович… Америка - страна эмигрантов. А мы живём в России, где благозвучны Ивановы, Петровы, Радовы…Мой сын от первой жены, Сашка, экономист, учёный, но пописывающий. И потому взял себе мой псевдоним…- Он был буквально шокирован, когда узнал, что я не состою в Союзе писателей. - Как?! Ты уже столько издал  и не член Союза?». Я ответил, что не придаю этому серьезного значения, поскольку собираюсь до пенсии состоять при должности и твёрдой зарплате. Жить без этого на Крайнем Севере не имеет смысла. А я покидать Заполярье не намерен - мне там хорошо. Что же касается материального благополучия, то мы с женой получаем месячное жалование, эквивалентное годовому доходу старшего инженера в престижном московском НИИ. Гонорар за книгу или другую публикацию я, естественно, жду, как ждут именинный подарок, но никаких серьезных ставок на это не делаю…
Недели через две после возвращения в Воркуту я получил толстый пакет из Секретариата Союза писателей РСФСР. В сопроводительном письме было сказано:
«Уважаемый Валентин Сергеевич!
Г.Г.Радов поручил мне переслать Вам свою рекомендацию с уверенностью, что в самом скором времени Вы подадите заявление и будете приняты в писательский Союз. Свои рекомендации (с той же целью) попросили меня переслать руководители переделкинского семинара: Василий Петрович Росляков и Аркадий Яковлевич Сахнин, что я делаю с большим удовольствием.
Желаю творческих успехов и всяческих удач.
С уважением, Инна Буркова
P.S. В.П.Росляков сообщил мне, что написал предисловие к Вашей книге «Последние дни бабьего лета», выходящей в «Советской России».

Пройдёт четыре года и жизнь внесёт кардинальные поправки в мои убеждения и планы: тяжело заболеет жена, врачи  настоятельно потребуют  менять климат. Менять, но не очень резко. Следовательно, о переезде в Ирпень речь не шла: там  достаточно жаркое лето для человека, перенесшего тяжелейший инфаркт на Крайнем Севере и переведённого на инвалидность с приговором «стойко нетрудоспособна».  Мы склонялись к переезду в Петрозаводск или Архангельск. Но требовалась необходимая подготовка. Прежде всего - решение квартирного вопроса. При всей любви к Карелии предпочтение отдавалось Архангельску, поскольку там учился в медицинском институте наш сын. Его приютил в своей просторной квартире на берегу Северной Двины народный артист СССР Сергей Николаевич Плотников, прославившийся исполнением главной роли в фильме «Прощайте,  голуби». Плотников постоянно работал в областном театре имени Ломоносова. Он же сыграл главную роль в телефильме по моей повести «Дело инженера Королёва»…

ПРОШЕНИЕ О ПОМИЛОВАНИИ

                               
В это тревожное для нас время Коми книжное издательство готовило к печати однотомник моей прозы "Грань горизонта", а оформлял книгу московский художник. И вот в двадцатых числах декабря получаю от него телеграмму с просьбой  прилететь в Москву для окончательного согласования  обложки. Кончаются все договорные сроки и до нового года он обязан сдать работу.
Лечу в Москву. Останавливаюсь у Приставкина. Толя давно ушёл из семьи и теперь живёт один на улице Усиевича в кооперативном доме «Московский драматург». Это тот самый дом, где происходили события, описанные Владимиром Войновичем в «Иванькиаде». Здесь много знаменитостей, в том числе братья Вайнеры, пребывающие под  неусыпным патронажем своей  еврейской мамы - уже пожилой, тучной, но очень подвижной и общительной женщины. У братьев, кроме квартир, в этом же доме имеются отдельные комнаты - творческие мастерские. У Приставкина - только двухкомнатная квартира, достаточно просторная и светлая.
Я очень быстро справился с делами и мы поехали в ЦДЛ обедать. Только уселись за освободившийся столик, ещё не до конца прибранный, в двери ресторана появились две великовозрастные девушки из приёмных рэсэфэсээровских секретарей.
- Пригласим?! - скорее сообщил, чем  спросил Приставкин.
Я согласно кивнул. По лукавой Толиной улыбке понял: у него зародилась какая-то авантюрная мысль. В первые годы общения он казался мне инфантильным,  очень плохо приспособленным к быту и решению житейских проблем. Но постепенно я убедился в полной несостоятельности этих представлений. Просто Толя действовал, как говорится, «тихим сапом», никогда заранее не публиковал своих намерений, а преподносил результат. Его способность тайно продумывать всевозможные варианты сохранилась, вероятно, с детдомовских времён, когда советоваться и делиться  мыслями было решительно не с кем…
Девочки заняли два свободных места, тут же закурили, и первая спросила для «порядка»:
- Чтой-то, ребята, у вас глазки грустные?..
- Не грустные, а голодные, - ответил Толя.
- К тому же Приставкин ищет хорошую невесту, - добавил я.
- Как артистка ищет хорошую сцену, - заметила вторая. - Вертящуюся, с мотором и неженатым режиссёром. (Она когда-то работала в одном из московских театров, потом разочаровалась не то в сценической жизни, не то в собственном таланте и ушла в околописательский мир).
- А если серьезно, то Гринер ищет квартиру, - объявил Толя.
- Квартиру в Москве? С женщиной?.. Ты что, тоже развёлся?.. - вытолкнула первая вместе с кольцами дыма.
- Нет, Москва ему не подходит, - сказал Толя. - Ему надо где-нибудь на южном берегу Белого моря…
- Это где такое море с таким берегом? - поинтересовалась вторая.
- В Петрозаводске или Архангельске, - пояснил Приставкин. - У него заболела жена и надо бросать Крайний Север…
Посидели, поболтали о всякой чепухе. Официантка принесла фирменные  бифштексы и выпивку. Разлили, выпили. Шаркая тупым ножом по бифштексу и выдавливая при этом полоску крови, первая вдруг спросила:
- Слушай, Валя, как фамилия главного вождя Архангельска: Павлов?..Петров?..
- Попов. Борис Вениаминович. А что?
- А то! Он с Владимычем в больших корешах… На «ты»…Иногда перезваниваются…Года три назад в Архангельске проводился выездной пленум Союза… С тех пор они  задружили…
- Интересно, - отметил Толя, поблескивая  стеклами очков. - Очень интересно… 
Мне подумалось: приглашая за наш стол девочек, Приставкин молниеносно просчитал вероятную ситуацию и теперь она входила в нужное русло. Я не помню случая, чтобы он торопил или перебивал собеседника; меня  поражала его выдержка, когда представлялось совершенно естественным и необходимым прервать, остановить, задать вопрос - Толя держал паузу.
Но первая оказалась «заводной». Видимо, собственная мысль теребила и  не терпелось довести её до логической вершины. Она вдруг отодвинула  тарелку с недоеденным бифштексом, достала из сумочки карандаш, выдернула из подставки бумажную салфетку:
- Значит, один пишем -  два в уме… - И  она крупно записала: Попов Борис Вениаминович - первый секретарь Арх. обкома (цепкая натренированная память, усекла без уточнений, хотя могла бы посмотреть в специальном справочнике, хранящемся у секретаря приёмной каждой приличной организации).                                                          
Спросила:
- Как тебя по паспорту?  Или ты по  документам тоже Валентин, а не какой-нибудь Лазарь Моисеевич? Черт вас разберёт: пишете одно, на самом деле - совершенно другое…    
Она хихикнула, посмотрела на часы и вдруг заторопилась.
- Не знаю, ребята, как там у вас дома, а мой уже, наверно, пришёл с работы и икру мечет…Ты идёшь? - спросила она подругу.
Та нехотя кивнула головой, ей явно не хотелось уходить. Первая начала выкладывать на стол деньги, но я запротестовал.
- Ладно тебе, Мамонтов. Думаешь, мы здесь очень бедные. А мы сегодня премию получили. За второй квартал… Можем и тебя угостить, чтоб чего не подумал…А то приезжают всякие-разные и швыряются деньгами, как  провинциальные купчишки…

В тот вечер мы засиделись в ресторане до закрытия. Это была вроде тренировочная встреча нового года. К нашему «паровозу» цеплялись всё новые и новые «вагончики». А когда предупредительно мигнул светофор - предвестник явления контролёра для проверки билетов, пассажиров - как волной снесло. За исключением одного: местный завсегдатай и вечный безбилетник - поэт Заяц - блаженно пускал пузыри  в  последнем вагоне опустевшего поезда. Чтобы чего дурного не подумали, сообщаю: поэт с такой фамилией постоянно присутствовал в ресторане ЦДЛ. Постоянно. Как штатный работник – от рассвета до заката. Меня  занимал риторический вопрос: когда же он сочиняет?
Утром нас разбудил телефонный звонок. Толя крикнул из соседней комнаты:
- Это  тебя. Возьми на кухне трубку…
Господи, зачем ты послал мне это кошмарное происшествие?!. Как тяжело оторвать от подушки голову, «преодолеть пространство и простор» до кухонного стола…Не мог Приставкин сказать, что меня нет, что я уже уехал… Но делать нечего, надо вставать… По пути хватаю из крана спасительный глоток, орошаю «пустыню Сахару»
- Ну, у тебя на такси до аэропорта осталось? - смеётся первая.
- Как тебе сказать…Ещё не проверял карманы…
- Никак не говори. Нам уже всё доложили… Лучше «слушай сюда»… -      И она читает: Глубокоуважаемый Борис Вениаминович (восклицательный знак). Российский писатель Валентин Гринер живёт и работает в Воркуте четверть века. За эти годы он создал серию книг, воспевающих тружеников Заполярья: шахтёров, строителей, геологов…Теперь он изъявляет желание переехать в город Архангельск и продолжать благородную миссию - писать о людях труда. Он намерен работать в Вашем городе не кавалерийскими наскоками, а поселиться основательно и надолго. Поэтому обращаюсь к Вам с убедительной просьбой оказать писателю Гринеру содействие в организации надлежащих жилищных условий. С дружеским приветом. Сергей Михалков». Всё правильно? Реквизиты в ажуре?..
- Думаешь, подпишет?
- Думать нечего. Уже подписал…
- Тогда с меня причитается…
- Авансом взяток не берём…
- А  борзыми белыми песцами?..
- Если белыми, то медведями…Ладно…Мне надо работать. Счастливо долететь…Не забудь сообщить итоги… - Раздались короткие гудки, и я потащился к своему спальному месту, с ужасом думая, что скоро надо собираться к самолёту…

                28 декабря я улетел в Воркуту встречать Новый год в кругу семейства. А утром третьего января меня разбудил телефон. Звонил ответственный секретарь Архангельской  писательской организации поэт Николай Журавлёв.
- Извини, Валентин Сергеевич, что  так рано…Но меня самого подняли по тревоге, - сказал Журавлёв. - Тебя  срочно разыскивает товарищ Жуков...
- Маршал Жуков?..
- Представь себе - маршал Архангельска…Мэр города! Ему поступила какая-то грозная команда с восьмого этажа (на этом этаже обкомовского здания располагался кабинет Б.В.Попова). Подробностей я не знаю, но тебе необходимо срочно прилететь…
Через два дня я вошел в кабинет мэра Архангельска, где  лично товарищ Жуков вручил мне ключи от квартиры в новом доме, пожал руку и пожелал больших творческих успехов…
И как тут было не вспомнить анекдот про сержанта-сверхсрочника из министерства обороны, который перепечатывал списки на присвоение очередных воинских званий ?!.

                Вскоре мы переехали в Архангельск. Прощание с Воркутой было трудным: ведь здесь прошли все главные радости и невзгоды, оставались близкие друзья, оставался привычный образ жизни. Теперь предстояло всё начинать заново. Само по себе менялось отношение к постоянной работе, которое совсем недавно было незыблемым. И хотя до льготной пенсии по арктическому стажу оставалось еще семь лет, я решил больше не служить и полностью отдаться собственному творчеству. Но «собственного» не получилось. За пять лет жизни в этом городе я выпустил в Северо-Западном издательстве 9 книг, из которых только две свои, в остальных был «литзаписчиком» и «литобработчиком». Моими «диктаторами» выступали  рядовые Герои и высокопоставленные партийно-хозяйственные чиновники, в чьих руках находились деньги и власть - от генеральных директоров крупных предприятий до областных вождей.
Несколько раз случались скандалы. Пока рукопись очередного «записанта» находилась в чернильнице и будущему «автору» хотелось заполучить именно «этого» литраба, он утверждал, что о процентах гонорара даже говорить неловко. Но когда готовая книга оказывалась у него в руках (часто с портретом), аппетит разгорался: уже хотелось не только славы, но  и денег…
Кроме всего прочего, для меня стала реальностью жестокая борьба за место в областной литературной «банке», с её единственным (на две огромные области), не очень крупным издательством и неуёмным порывом  к главенствованию вологодских классиков…
Очень скоро архангельские литературные вожди  - Николай Журавлёв и его свояк Николай Жернаков - очнулись от первого шока, связанного с молниеносным предоставлением мне квартиры, и поняли, что никакой «волосатой  руки» в Москве у меня нет и, как водится в тесной «банке», всячески старались укусить, придавить, не пустить. Вся эта плохая игра велась при хорошей мине…

                В начале 80-х годов Приставкин посетил Архангельск, кажется, по командировке «Литературки». Меня в это время в городе не было, и Толя пообщался с моими детьми. А перед отъездом в Москву зашёл в местное отделение Союза писателей отметить командировку. В беседе как бы мимоходом спросил о Гринере, с которым когда-то познакомился в Воркуте и слышал о его переезде в Архангельск. Журавлёв ничего не знал о моих с Толей отношениях и дал полный разгул своей небогатой фантазии: «не наш человек; пишет и читает в компаниях  антисоветские стихи; его выступления на партийных собраниях всегда носят злобный характер; всё ему не нравится в нашей жизни; уверен: Гринеру и советская власть не нравится; в любое время может свалить за бугор и покрыть всех нас позором; мы и ребята из органов, конечно, следим за его деятельностью, но он ведь месяцами живёт на своей  украинской даче. А чем он там занимается? - рекбус-кроксворд…».
Толя немедленно сообщил  мне о своей беседе с Журавлёвым и призвал к бдительности. Наученный горьким опытом, Приставкин заделался пропагандистом осторожности и бдительности. Вероятно, в   немалой степени этому способствовали  многочисленные «жучки», найденные при ремонте прежней квартиры. С его настороженностью, которая иногда выглядела почти маниакально,  мне приходилось сталкиваться неоднократно и по разным поводам.
Как-то я прилетел в Москву и узнал, что Толя живёт в Переделкино. Побывать в столице и не повидаться с другом  было бы нарушением моих жизненных правил. Дозвониться в Дом творчества невозможно; там единственный общественный телефон, который всегда занят; не действует и рукописная табличка на стекле будки «Просьба  романы по телефону не читать!» Я поймал такси и поехал в Переделкино. Вахтёрша в главном корпусе указала мне  комнату Приставкина на первом этаже. Я постучал и вошёл. Мы, как обычно, обнялись. Но Толя показался мне каким-то взволнованно-настороженным. Он стал прикладывать палец к губам и жестами  призывать меня к выходу. Мы вышли в коридор, затем на улицу.
- Ты извини, - сказал Толя, - но в комнате ни о чём серьезном говорить нельзя. Тем более с тобой...
- Что, «жучки» под обоями?..
- Насчет "жучков" не знаю. А вот пару дней назад ко мне впёрся какой-то мужик с кэгэбэшной мордой. Назвался работником телевидения. Стал расспрашивать о всякой ерунде, интересоваться творческими планами. Но я быстренько его отправил. Потом смотрю: на вешалке у двери оставлен фотоаппарат «Зенит» - с открытым объективом и без футляра. Понятия не имею, когда он успел его туда повесить… Хорошо, что  сразу обнаружил. А то ко мне разные вольнодумцы заходили и трепались, почем зря, про  партию и  правительство…
- Так выбрось его к чертям собачьим! Или сдай в дирекцию…
- Э-э-э, мне интересно - что дальше будет. Это же процесс…
- И ты никогда прежде не видел этого человека?
- Никогда. Здесь вообще половина людей, которых никто не знает. Видимо, на каждого писателя три чекиста…
Обо всём важном мы переговорили на улице, а когда возвратились в комнату, Толя взглядом указал на  «рогатую» вешалку, откуда одноглазо и, теперь уже чудилось, зловеще смотрел «Зенит». Я показал аппарату кукиш, достал из портфеля бутылку с закуской и мы приступили к трапезе…

                Шло время.  Мы встречались всё реже. Толя начал преподавать в Литературном институте,  писал «Тучку», занимался решением своих семейных проблем, был очень занят. Но летом дважды посетил меня в Ирпене, когда с друзьями путешествовал по Закарпатью и Молдавии.  А я к тому времени  окончательно покинул Север и поселился в своём доме с единственной надеждой - спокойно жить и писать задуманные книги. Но ровно через год после моего переезда произошла Чернобыльская катастрофа. И снова благие планы были порушены. Я посадил в машину жену, внуков и почти год колесил по городам и весям страны, задерживаясь в местах, куда ветры не занесли выброшенную взорвавшимся реактором всю таблицу Менделеева. Более месяца прожили в Москве, где  несколько раз встречались с Приставкиным…
Но всё кончается. Кончилось и наше терпение к скитальчеству по чужим квартирам. Надо было жить в зоне радиоактивной опасности или снова куда-то переезжать. Дети работали в престижных киевских клиниках,  срывать их  не хотелось. Постепенно жизнь возвращалась на круги своя. Притуплялась необходимость соблюдать меры предосторожности: даже знаки радиационной опасности, расставленные на  грунтовых въездах в лесные массивы, уже не производили должного впечатления. Советский человек быстро привыкал ко всему. Более того, мой сын задумал строить трёхэтажный дом - и я поддержал его в этом начинании, хотя двумя годами раньше надстроил этаж над своим старым домом и места  хватало всем.
Чернобыльская катастрофа посеяла не только страх мирового сообщества перед радиационной опасностью, лживостью и безответственностью советских вождей, но и в очередной раз продемонстрировала полное пренебрежение коммунистического режима к своим гражданам. Ирпень стоит на трассе, ведущей из Чернобыля в Киев. Я видел весь этот ужас собственными глазами в первые часы  после взрыва, и  несколько лет спустя, когда уже умирали не единицы, а тысячи, десятки тысяч «ликвидаторов» и тех, кто был просто брошен властями в непосредственной близости от места катастрофы. Предательство и наглое враньё, которые столько лет  рядились в одежды общечеловеческих ценностей, окончательно  высветились в этой страшной катастрофе. Горбачёвская   перестройка, как последняя надежда миллионов людей, на изменения жизни к лучшему, поблекла и представилась жалким блефом «с человеческим лицом», а её зачинатель - болтуном и  прожектёром…

                Зимой 87-го  года я получил от Приставкина короткое письмо (его письма всегда были короткими - одна страница убористого машинописного текста), в котором он сообщал, что по Москве «гуляют» две его рукописи. Одна из них «просто убийственная». Предполагаемый финал: а) книгу издадут, б) автора посадят. Третьего не дано. Тогда я ещё не знал, что это была «Тучка». Прочитав письмо, тут же перезвонил в Москву, чтобы узнать у Толи подробности, хотя это было опасно: наши телефоны, несомненно, прослушивались. Трубку подняла женщина, которая назвала себя Мариной, и сообщила, что Анатолий Игнатьевич будет вечером. Никаких дополнительных вопросов я задавать не стал - мало ли какая женщина может находиться в квартире холостого писателя. Но каким-то восьмым или десятым чувством угадал, что Приставкин, наконец, устроит свои семейные дела и будет счастлив…

                Следующий наш телефонный разговор состоялся после присуждения Толе Государственной премии. Я не сомневался, что он будет победителем последнего тура, хотя искренне сочувствовал Владимиру Дудинцеву - автору прорыва 1956 года. После триумфального шествия романа «Не хлебом единым»  у нас и за рубежом писатель был избит, оклеветан и затоптан в грязь всей силой безжалостного партийно-жандармского  аппарата. Разве можно было простить автору безобидного, по-существу, романа массовые зарубежные тиражи,  предпринятые многими издательствами, и не по воле писателя, а исключительно благодаря  громкой шумихе, поднятой в СССР. В Италии, Франции, ФРГ и других странах книга раздавалась бесплатно всем желающим; автобусы, троллейбусы и трамваи обвешивались  огромными щитами «ЧИТАЙТЕ РОМАН ДУДИНЦЕВА «НЕ ХЛЕБОМ ЕДИНЫМ». Такую всемирную славу очень рядовому произведению могли создать только  бездарные советские идеологи. Мало того, из этого сокрушительного  провала они не сделали никаких выводов и очень скоро продемонстрировали миру  очередную кондовую глупость: предприняли  еще более громовую атаку на роман Бориса Пастернака «Доктор Живаго» - не самое удачное произведение большого русского поэта. Что же касается  беспримерной травли А.И.Солженицына, то это, можно сказать, - за пределами человеческого разума. Математик  очень точно просчитал полное отсутствие думающих извилин у советских вождей и сравнительно легко добился всемирной славы, звания не только Нобелевского лауреата, но и Величайшего Писателя Русской Земли, ее СВЕТЛОЙ НАДЕЖДЫ И ПРОРОКА…

Проработав в советской печати четыре десятилетия, я очень устал и понял, что никаких улучшений в моей несчастной стране на ближайшие 100 лет не предвидится. А жизнь одна. Собственная уже прошла последний вираж и вывернула на финишную прямую. А вот детям и внукам бежать ещё долго, и бег этот виделся мне полным суровых препятствий. Я слишком долго находился внутри системы, хорошо изучил её и часто задавал себе вопрос: на чём всё это держится?
В конце восьмидесятых тривиальный вопрос обретал трагическое звучание: я уже шкурой чувствовал близость развязки и знал, что крах любой империи изначально заложен в её организме. Имперская система не может существовать без императора, без диктатора, без тирана, без тотального насилия, без претензий на истину в последней инстанции. Все институты подавления свободолюбивой мысли - это огромный гнойник на теле несчастного народа, в какой бы части света он ни находился. Но гнойник не может существовать вечно: рано или поздно он перезревает и взрывается под напором внутренних сил или внешнего воздействия. Взрыв этот бывает страшен.  И тогда здравомыслящие люди пытаются любыми путями выбраться из-под имперских обломков, нередко отыскивая спасение за пределами отчизны. Беженство, связанное с потерей родного крова – очень страшный  процесс.  Я пережил его дважды: одиннадцатилетним мальчишкой в 41-м, и полвека спустя - в 90-м. Между этими двумя датами - вся жизнь. И если раньше отсчёт важных событий для людей моего поколения исчислялся понятиями «до» и «после» войны, то теперь - «до» и «после» эмиграции. Первый раз было бегство от  неминуемой немецкой пули, второе - вполне благопристойная смена гражданства. Но для человека с неизвращенной нравственностью эмиграция незначительно отличается от эвакуации или беженства, если он знает, что к    родному порогу никогда не вернется. Не зря же кто-то из великих заметил, что самое большое счастье - родиться, жить и умереть в отчем доме. После семнадцати лет жизни за пределами родины, я могу с полным основанием утверждать, что эмиграция, даже самая благополучная, это очень трудная работа. Пожалуй, самая трудная из всех, какую мне пришлось узнать в  жизни…

                Но всё это начнётся чуть позже - через месяц-полтора. А пока я с сыном приехал в Москву за выездной визой в Израиль. Чтобы получить её в один день, надо было с вечера занимать очередь у ворот голландского посольства на Большой Ордынке. В то время СССР был ещё в ссоре с Израилем, и все дипломатические вопросы решались через посольство Нидерландов.
В  десять утра я позвонил Приставкину. Марина ответила, что Толя недавно уехал в Союз писателей за получением командировочного удостоверения и денег: во второй половине дня он улетает в Германию на Всемирную книжную ярмарку. Я не мог представить себе, что  уеду навсегда, не повидав друга, и звонил через каждые полтора-два часа. Наконец застал его…в ванной.  Марина передала Толе трубку. Он сказал, что через час должен ехать в Шереметьево, а еще есть неотложные дела, однако я могу приехать, но говорить придётся в суматохе, во время сбора чемодана. И я решил не беспокоить Толю и его молодую жену, а попрощаться по телефону. В последнюю минуту он вспомнил:
- Слушай, в Тель-Авиве живёт моя знакомая - Шема Принц. Все интеллигентные эмигранты её прекрасно знают. Она держит магазин русской книги, называется «Книжная лавка». Где-то в центре города…Она всем помогает…Загляни к ней…Шема часто приезжает в Москву за новыми книгами, поэтому мы и знакомы…

                 К Шеме Принц я заглянул примерно через полгода. И она, и её муж Володя  оказались людьми приветливыми и добрыми. К тому времени они, кишинёвцы, жили в Израиле уже более 20 лет, пустили в новой стране глубокие корни и помогали многих творческим людям найти себя в непривычной обстановке. Во время моего посещения Шема занималась устройством на какую-то сантехническую работу известного барда Евгения Клячкина, который, к сожалению, через несколько лет утонул в Средиземном море. Авторитет этой женщины был велик. В этой маленькой стране она знала всех и  все читающие люди знали Шему. Я видел её сына, красивого атлета, боксёра, который  баллотировался в Кнессет. Видел её невестку и внука. Но ни с какими просьбами о помощи не обращался.
Для постоянного жительства  выбрал Хайфу - третий по величине город Израиля - крупный средиземноморский порт. Слегка осмотревшись на новом месте, написал подробное письмо Приставкину, но Толя на него не ответил. И я не обиделся. Было только  начало 91-го года. Советская власть уже основательно агонизировала, но дышала. Ещё до конца  года зеленщики на шумных израильских базарах будут зазывать покупателей душераздирающими возгласами: «Горбачёв! Перестройка! Шекель!» И трудно было предположить, как может обернуться связь теперь уже знаменитого советского писателя с изменником родины. А  Толя имел богатый опыт расплаты за такие связи. Поэтому вполне понятно, что подвергать себя вероятности новых гонений он не хотел. И правильно делал…
В феврале 2000 года получаю письмо от старого  друга, одного из тех, какие встречаются однажды на всю жизнь, особенно на  Севере. Друг сообщил, что в журнале «Дружба народов» за 1998 год обнаружил публикацию новой книги Приставкина «Синдром пьяного сердца». В книге и мне, эмигранту, уделена главка «Где живёт Белый Олень». Приложение к письму -  ксерокопия первых полутора страниц, ко мне относящихся. Вот радость! Не забыл меня Толя, описал! И не в каком-то жовто-блакитном «Бульваре», не в «СПИД-ИНФО», хотя по теме вполне подходяще, а в солидном уважаемом журнале. Не  дожидаясь получения полной публикации из России, я написал Приставкину шуточное письмо в духе его общественной должности: «МОСКВА, КРЕМЛЬ, ПРИСТАВКИНУ  А.И., ПРЕДСЕДАТЕЛЮ КОМИССИИ ПО ПОМИЛОВАНИЮ ПРИ ПРЕЗИДЕНТЕ  РОССИИ

            ПРОШЕНИЕ  О  ПОМИЛОВАНИИ
Дорогой  Анатолий  Игнатьевич!
Получил я намедни маляву от своего кореша-подельника по воркутинским тундрам. Прислал мне корешок печатку Вашу про Белого оленя. Признаюсь: было дело, пивал со всеми, и во множестве, но чтоб до «Белого Оленя» – ни разу. Может, там и есть про это, но печатка Ваша кончается в том месте, где я говорю «А-ла-ла», а Вы: «Можно посмотреть?» И дальше - всё. Правду сказать, корешок даёт наколку: вроде бы Вы жалеете, что не ответили на  моё прошение, посланное из Святой Земли, где я тянул пятерик и отмаливал тяжкие грехи свои. Но, как говорится, кто старое помянет, тому и глаз вон. А глаза Вам ещё ой как сгодятся, чтоб писать книжки и людей  миловать…
При сим сообщаю, что сижу ноне в Морской Тишине под Южным Крестом, где терпеливо дожидаюсь Вашего великодушного помилования по адресу…,телефону…, Интернету…
А ещё Вам кланяются: жёнка моя, Эмма, которая по-прежнему с грустными еврейскими глазами. И хотя глазам её был недавно произведён капитальный ремонт, грусть, однако, никак не исчезает. А также кланяются сын мой Женя, невестка Лена, внуки Дима и Лёня. Все они живы, здоровы, чего желают Вам и Вашему славному семейству.
Позвольте, хотя и не положено в моём положении, крепко Вас обнять.
Жду ответа, как птица  киви - лета.
И ещё хотелось бы знать: живёте Вы по-прежнему в «Дворянском гнезде» или сослали Вас куда, как царевича Алексея? К примеру, ближе к городку Борисову? Помните, Великий Князь Константин Михайлович писал царевичу: «Ты помнишь, Алёша, изба под Борисовом?..» Может, теперь и вы в другой избе?..
С уважением и поклоном,  Вал. ГРИНЕР,  г.Окленд, Новая Зеландия».

                 Позже я понял, что допустил глупость, отправив  Прошение  на кремлёвский адрес. Письмо наверняка попало в руки чиновнику-почтоведу, которого Бог обделил шестым чувством (юмор). И, вероятно,  поставил меня тот чиновник в общую очередь на помилование. А очередь, по сообщениям российской прессы, длинная - года на три, не меньше. Оттого и ждать мне ответа, как птице киви - лета. Ведь кремлёвские чиновники в «Дружбу народов» отродясь не заглядывали  и не знают, что в конце главы, где про меня писано, Приставкин отчаянно крикнул, как потерявшимся в дремучем лесу мирового пространства:
- Гри-не-р-ы-ы! Не исчезайте же, чёрт возьми! Из России, ладно. Будьте хоть где-то  в этом не лучшем из миров…

Дорогой Толя! Мы не исчезли! Мы есть! Мы ещё живы! Нас разыскала  нерушимая «ДРУЖБА НАРОДОВ». Так когда-то  телевизионная Валентина Леонтьева ОТ ВСЕЙ ДУШИ разыскивала рояли в кустах. А тёща моя, - ты её помнишь, - слёзно умилялась внезапным находкам. Кстати, с прискорбием извещаю, что тёща безвременно скончалась на 92-м году жизни и похоронена в мемориальной стене ЦК (центральное кладбище) города Хайфы, юго-восточный склон библейской горы Кармель. С её могилы открывается потрясающий вид на лазурь Средиземного моря. А на лазурном рейде дежурят белые корабли  Шестого американского флота; так что в надёжном охранении вечного покоя тёщи я абсолютно уверен…

                P.S. Перечитал написанное и увидел, что в отдельных местах главный  герой  выглядит как-то отстранённо, всё больше в прошедшем времени, вроде он и не действующий уже субъект. Но российская разведка докладывает мне, что Приставкин находится в прекрасной  общественно-творческой форме. Недавно не только разведка,  но весь мир видел его в телевизионной программе «Мужчина и женщина», где Толя успешно выступал вместе с молодой супругой. И то сказать: у меня старая и уже отыграна Золотая свадьба и время неумолимо движется к бриллиантовой. А уж если бы мне молодуху, то насчёт творческих и всяких прочих успехов – невозможно реально представить! При этом прошу не забывать, что я ровно на год старше Толи. В нашем переходном возрасте год – в пересчёте на былые исторические масштабы - решающий год очередной пятилетки. Короче говоря, каждый год - как последний! Главное в деле сохранения на достигнутом уровне  творческих и других сил - неукоснительно держать молочно-овощную диету, проводить суточные, недельные и декадные голодания (обязательно с очистительной клизмой), что Приставкин делает уже многие десятилетия по схеме незабвенного Брэгга. И ещё: при наличии молодой жены - главнейшее из главных - строго соблюдать технику безопасности  при валке вековых сосен на дачных участках, памятуя при этом  горький опыт покойного артиста Ромашина и стихотворение  классика «Рубка леса»: «Плакала Саша, как лес вырубали, ей и теперь его жалко до слез…» Мы видим, что поэт Коля, сын покойного Алёши, зрел в корень той самой роковой сосны, которую сначала подрубали, а после арканом пригибали к земле. И чтобы не было слёз ни у Саши, ни у Маши, ни у других молодых спутниц артистов, писателей и художников - НЕ СТОЙ ПОД СОСНОЙ!
Вот у меня на участке - толстенное дерево каури (семейство хвойных), которое произрастает исключительно в Новой  Зеландии и живёт до 3.000 лет: древесина - железная, удельный вес - сумасшедший, плотность - страшная. При пилении не только искры, но даже победитовые цепи летят у электропилы фирмы «Руйоби», а уж советской «Дружбе» тут вовсе делать нечего. И ежели такая дубина шарахнет, то косточек моих не собрать не только для нормального доступа к телу, но даже для крематория (разве что сжечь незаметно отломок тысячеслойной коры). Потому и не замахиваюсь на реликты - пускай живут до 4.000 лет и еще дольше…
А вот пальму, которая застила свет в окне моего кабинета и мешала достойно освещать события  давно минувших дней, недавно срубил: мягкая она и податливая, как русская душа. Но соседи (из банды «зелёных»), не говоря мне ни слова (у них так принято), доложили «куда надо». И уже приходил человек в униформе для определения высоты-толщины ствола и объёма лиственной массы, чтобы по специальной таблице вычислить количество кислорода, которое пальма могла выделить в атмосферу страны за год, за десять и за пятьдесят лет. От общего объема условно невыделенного кислорода будет зависеть  объем штрафа, какой предстоит (увы, не условно) выделить в казну горсовета (по-ихнему Сити-Кансел). А на моей бывшей родине  дилетантские хвалители капитализма когда-то напевали: «Частная собственность! Частная собственность! Купи, даже в центре Парижа, участок  и делай там что хочешь: хоть ядовитых змей, хоть крокодилов, хоть проституток разводи - никто слова не скажет!..»
Дудки, господа советские дилетанты, бывшие товарищи! Я вот купил за 150.000 «зелёных» шестисотку земли с декоративно-фанерной  «четырёхбедрумкой».  И не в центре Парижа, а на окраине островного Окленда, в том самом месте, где пленённые дети капитана Гранта жили совершенно бесплатно; правда, в маорийском шалаше.
Теперь   не могу без разрешения Кансела даже крыльцо переделать по своему вкусу и разумению. Говорят: заказывай проект нового крыльца, плати деньги, жди разрешения. Что же касается  самовольной порубки пальмы (по советскому образцу и подобию), тут и говорить без тоски невозможно. Вот тебе и хвалёная частная собственность при капитализме! И если влепят очень большой штраф, то вся моя надежда - исключительно на гонорар от публикации этого материала. А если засудят к тюремному заключению, то буду проситься на отбывание срока в Россию. Уж там Толя Приставкин расстарается, поможет по старой дружбе. В обиду не даст. Помилует…

Количество обращений к статье - 4460
Вернуться на главную    Распечатать

© 2005-2019, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com