Logo
12-24 авг.2018



Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!
Сегодня в мире
17 Авг 18
15 Авг 18
15 Авг 18
15 Авг 18
15 Авг 18
15 Авг 18
15 Авг 18
15 Авг 18
15 Авг 18





ЕВРЕЙСКИЙ ПИСАТЕЛЬ
БОРИС САНДЛЕР
в студии Черновицкого ТВ





RedTram – новостная поисковая система

Личное
Толик, брат мой
Лев Звенигородский, Нетания

Студия кинохроники была переоборудована из здания первой Хабаровской электростанции. Поскольку она не очень учитывала нужды кинематографистов, то и кабинеты и аппаратные, и склады для оборудования были разбросаны в разных концах двухэтажного здания. Несуразно смотрелся большой холл, который когда-то был машинным залом электростанции. Здесь стояли большие прожектора, лежали «бухты» скрученных кабелей, валялись какие-то чемоданы...

На второй этаж вела металлическая лестница, а вокруг всего холла был такой же металлический балкон, с которого можно было попасть в кабинеты начальства.

Аппаратная, в которой мы работали, была на первом этаже, и ее окно выходило в парк. Перед окном рос какой-то довольно большой куст и мы решили, что потихоньку вернемся в аппаратную и там переночуем. Благо, что в ней стояли четыре больших мягких и глубоких кресла, которые мы составили, каждый соорудив себе вполне приличную лежанку. И погасили свет, чтобы нас не было видно. По крайней мере, это было гораздо лучше, чем сундук в коридоре симиной квартиры.

Вот тогда и возникло выражение, которое потом в обычной жизни стало одной из присказок Ефима Николаевича: «Туши свет, таскай мебель!»...

... Закончился рабочий день и женщина-монтажер, которая помогала собирать из отснятого материала наш киножурнал, пошла домой. А мы с Толей, предварительно открыв шпингалет окна в аппаратной, вместе с Ефимом Николаевичем прошли через проходную, попрощавшись с вахтером, который придирчиво осмотрел наши сумки. Поднявшись на Комсомольскую площадь, мы проводили Ефима Николаевича до спуска на Амурский бульвар, предварительно перекусив в кафетерии центрального гастронома.

Когда начало темнеть, мы осторожно открыли окно и забрались в аппаратную. Над дверью приглушенно горел огонек пожарной сигнализации. Устроились в приготовленные лежанки и болтали о том – о сем. Спать не хотелось, и мы тихонько вновь выбрались на улицу.

Был теплый вечер, на Комсомольской площади горели фонари, народ прогуливался по «Броду» - так именовала в то время улицу Карла Маркса вся молодежь. Кстати, свой «Бродвей» был тогда в каждом уважающем себя городе.

В Биробиджане это была улица, которая шла от вокзала до Дома культуры. Когда она оказывалась короткой, то гуляющая толпа сворачивала на улицы, ведущие к городскому парку... Насколько помню, во Владивостоке и Находке «Бродвеем» молодежь называла между собой улицы, носящие имя вождя мирового пролетариата — Ленинские.

Мы прошлись в толпе от Комсомольской площади до площади Ленина, посидели на скамейке перед фонтаном, который почему-то не работал, и двинулись обратно. Время тянулось медленно. Вновь хотелось есть. А деньги, которые нам давали в дорогу родители, остались в сумках. Пошарив по карманам, мы наскребли кое-какую мелочь и купили в том же кафетерии гастронома какие-то пирожки, которые дружно съели с чаем.

Часам к одиннадцати вечера мы угомонились и заснули в мягких креслах. Утром пошли умываться в туалет и чуть не «спалились».

«А вы как здесь оказались? - строго спросил вахтер, «застукав» нас у умывальников с зубными щетками, - Что-то я не видел, когда вы заходили!».

Спасло нас только то, что он только заступил на смену и сам подсказал выход: «Вы, наверное, раньше проходили, когда другой вахтер еще дежурил!?».

Мы одновременно согласно закивали головами... Но в последующие несколько дней были осторожнее...

А потом Толя вдруг настолько повзрослел, что наши интересы на какое-то время полностью разошлись.

На лето уже после девятого класса он уехал в экспедицию с геологами. Вернулся оттуда уже совсем другой человек — обветренный, постриженный наголо с жидкой еще бороденкой, с непривычными повадками. В школу уже не вернулся. Учился в какой-то вечерней школе...


Толик! Толик! Боль моя и тоска по нему, тому самому, каким он был в детстве, каким я помню его в юности — неизбывна. Но люди меняются. Менялся и Толя. Что больше повлияло на эти метаморфозы — сказать не берусь.

То ли то, что он остро не принимал неродного отца, хотя Александр Мельников относился к Толику, насколько я могу судить со своей колокольни, вполне нормально. Думаю, не открою большой семейной тайны, если скажу, что дядя Саша был грубоват, а иной раз просто крут, и не мог понять потребностей души Толика. Они ссорились часто из-за того, что отчим, по мнению Толи, плохо относился к его маме и, если бы не тетя Дора, которая, как могла, улаживала конфликты, все началось бы гораздо раньше...

То ли то, что уже в юности проявились недюжинные способности и почти в подростковом возрасте Толя попал в компанию взрослых людей, которые, как и он, писали стихи. Беда была в том, что люди эти — поэты местного розлива — были, говоря по-простому, пьяницами. И никто не только не остановил мальчишку, когда он первый раз протянул руку за стаканом с горячительным, но и наливали ему наравне с собой.

Как-то и я попал вместе с ним в эту кампанию в редакции газеты «Биробиджанская звезда». Мне, как и всем, тоже налили. Я отказался. И не потому, что я такой принципиальный, просто побоялся, что отец вечером почувствует запах, или буду настолько пьян, что родители увидят. А скандала дома я не хотел.

Тем более, что «не пить» для меня на протяжении всей жизни не было трагедией. Выпить я мог, и до сих пор еще могу, и крепко, но когда надо было сесть «за руль» или ждала неоконченная работа, я даже к пиву не прикасался.

Толя был несоразмерно талантливее тех, кто спаивал его в те годы. Это понимали почти все, кто с ним встречался хотя бы однажды, кто читал его замечательные стихи.

Были годы, когда он с кем-то из своих товарищей-поэтов-собутыльников, забегали ко мне днем. Он знал, что родителей в это время нет, а в доме он всегда найдет и чистую посуду, и кое-какую закуску. Я чаще всего, поставив на стол стаканы для пива или рюмки для вина, в зависимости от того, с чем они приходили и кое-что из холодильника, убегал во двор играть с пацанами. Питие посреди дня без повода мне казалось чем-то непонятным. Да и спиртное не вызывало во мне никаких особых эмоций. Оно для меня было атрибутом праздника. Мне мои подростковые дела, например, игра во дворе в настольный теннис, были куда важнее...

Они оставались, выпивали и уходили. Я только забегал убрать все со стола, чтобы родители ни о чем не догадались

Его юношеские «художества» больно отдавались всем членам тогда еще большой и дружной нашей семьи. Не говорю уже о тете Доре — маме Толика. Переживали все, как могли «спасали» его от кар правоохранительной системы. Много делал мой папа, он считал своим долгом помочь племяннику, когда тот попадал в очередной переплет. У папы были широкие связи, иногда благодаря своему положению ему удавалось снимать напряжение.

Он на эту тему дома особо не распространялся, но иногда, когда сестра приходила в слезах с просьбой что-то предпринять, помогал избежать серьезных последствий. Думаю, то, что экзамены на аттестат зрелости Толя «по тихому» сдавал в поселке Теплое Озеро, тоже без папиного вмешательства не обошлось.

Единственным человеком, который был безоговорочно верен Толе, в каком бы он положении ни оказался, была бабушка Ева.

Однажды он в подростковом возрасте с кем-то из друзей попробовал попасть на танцы в только что открывшийся Дом культуры. Денег на билеты не было, поэтому, когда прорваться через билетеров не удалось, ребята двинули на танцы через окно мужского туалета, где и были схвачены дружинниками и милицией. Конечно, не обошлось без драки, и ему тут же, отправив в суд, который по случаю очередной кампании по борьбе с хулиганством работал и поздно вечером, «дали» 15 суток.

Для семьи это был тяжелый удар. Все очень переживали. Но невозмутимыми были только Толя и бабушка. Они оба явно иронизировали над ситуацией. Днем «пятнадцатисуточников» под конвоем отправляли в город мести улицы. На третий день, возвращаясь в СИЗО, Толя предложил конвоиру «зайти к бабуле», помыться и привести себя в порядок. В общем, все это закончилось полным замечательным бабушкиным обедом. Конвоир был доволен. И еще не раз за пятнадцать дней заходил к бабе Еве пообедать...

Видимо, то, что он в детстве воспитывался мамой и бабушкой, его неизбывная любовь к ним наложила свою печать на его характер. Я не раз отмечал про себя, что Толя всегда умеет найти подход к немолодым женщинам, видел, как они его обожали, не скрывая своего восхищения им.

Толины стихи всегда пробуждали во мне с одной стороны благоговение перед его талантом, а с другой - горечь от того, что довольно большие куски его жизни (а она у Толи оказалась такой короткой!) потеряны безвозвратно.

Как-то, уже будучи взрослыми, мы говорили с ним о «питии». Я пытался для себя понять, как в нем сочетается такой большой талант и тяга к спиртному. Спросил напрямую: пьет для того, чтобы «вызвать к себе музу»? Анекдотов и всяческих баек про причуды великих писателей, которые и алкоголем и наркотиками вводили себя в творческий раж, всегда хватало.

Толя улыбнулся своей обезоруживающей улыбкой: «Ты будешь смеяться, но я никогда по пьянке не написал ни одной приличной строчки. Бывало, конечно, что рождались какие-то образы. Если успевал, записывал на пачке сигарет или на салфетке, чаще всего терял их. А писал всегда трезвым и даже «гениальные строчки», написанные вечером «за рюмкой», правил безбожно утром, на трезвую голову».

Встречи наши во взрослом возрасте были нечастыми. Жили мы как бы параллельно, Толя - в Ангарске и в Иркутске своей жизнью, не вдаваясь в подробности моей, я — в Биробиджане, а потом и в Хабаровске. Но при этом мы всегда знали о том, как живет другой. Звонили друг другу по важным датам, но какое общение по телефону!?

Мы всегда могли говорить с ним о самых сокровенных вещах. Близость, детских лет позволяла нам чувствовать себя друг с другом комфортно в любом возрасте.

В середине шестидесятых, когда я учился в Хабаровском пединституте, мы встречались с ним несколько раз. Он уже жил в Ангарске, учился в Литературном институте и на Дальний Восток приезжал нечасто — повидаться с мамой и бабушкой. Конечно, мимо меня не проезжал.

Несколько раз ночевал в нашем общежитии. Обычно, когда он появлялся, как всегда неожиданно, я проходил по близлежащим комнатам, спрашивая, нет ли свободной на сегодняшнюю ночь кровати. Иногда, если таковой не находилось, мы спали вместе на узкой и неудобной из-за панцирной сетки моей общежитской кровати...

В общежитии, кроме меня, у него были знакомые и друзья — местные начинающие писатели и поэты, которые, как это было принято в те годы, учились на филфаке пединститута. Так что всякий его приезд собирал в нашей небольшой комнате на пятерых довольно большую и шумную компанию.

Вообще в Хабаровске у Толика было много знакомых, он был не просто вхож в писательскую организацию и в журнал «Дальний Восток», где иногда печатались подборки его стихов, но и по-настоящему дружил с местными поэтами и писателями. А в Биробиджане уже в те годы в нем видели большого поэта, устраивали встречи в читальном зале областной библиотеки им. Шолом-Алейхема.

Как-то мы, болтаясь по Хабаровску и замерзнув от поздних мартовских холодов, забрели в мастерскую к его знакомым художникам, которая располагалась на последнем этаже здания, где находится ювелирный магазин «Алмаз». Как обычно, много пили, все подряд, благо центральный гастроном был рядом, пели песни и слушали стихи Толика. Читал он негромко, подвывая в конце строк, как это бывает, когда стихи читают сами поэты. Засиделись допоздна.

Идти в общежитие было бессмысленно и, когда все, включая хозяев мастерских, разошли по домам, мы с ним остались вдвоем. Чтобы мы не начудили по нетрезвости, нас закрыли в мастерской снаружи, сказав, что утром придут и откроют нас. И мы стали укладываться на ночлег.

В мастерской стояли какие-то старые диваны, пахло масляными красками, кофе и вином, которое мы благополучно допили. Допить-то допили, но вдруг обнаружили, что туалет — за пределами мастерской. То, что было дальше, выглядело со стороны, наверное, очень смешно. Но нам было не до смеха.

Сначала мы пытались открыть дверь, но она не поддавалась, а поднимать шум мы не хотели. Если добавить к этому, что нас попросили не включать свет, чтобы не привлекать внимания, то станет понятно, что искать сосуд, который бы мог послужить «ночной вазой», было непросто. Правда, в помещении не было кромешной темноты — свет с центральной хабаровской улицы Карла Маркса позволял ориентироваться.

В конце концов Толя, рыская по стеллажам, на которых стояли всяческие керамические изваяния, нашел подходящий сосуд, очень напоминавший древнегреческую амфору...

Рассказывая утром хозяевам мастерской, как мы оказались в «безвыходном» положении, мы ржали до колик в животе.

Наши встречи в зрелые уже годы я делю пополам, когда он приезжал трезвым, не пьющим два-три года, рассудительным и ироничным, и когда он еле стоял на ногах, в обнимку со старыми нашими общими знакомыми или с какими-то неведомыми мне новыми друзьями. Общаться с таким Толиком было невыносимо горько.

Зато каждую нашу встречу, когда он «завязывал», я помню до мелких деталей. Одна из них — в сентябре 1981 года, когда мы встретились в Переделкине. Толик отдыхал в писательском санатории, а я в это время учился на двухмесячных курсах в институте повышения квалификации работников радио и телевидения в Останкино. В это же время по каким-то своим делам оказался в Москве и мой младший брат Борис.

С Борей мы в Москве встретились, созвонились с Толей и приехали к нему на пару дней.

Это были божественные два дня. Толя водил нас по писательскому поселку, рассказывал светские окололитературные сплетни, а потом мы пошли на кладбище к могиле Пастернака, к тем самым трем соснам, о которых писал в своих знаменитых стихах сам писатель и неподалеку от которых похоронен сегодня сам Толик.

Мы с благоговением касались этих сосен руками, грустно молчали над последним приютом поэта.

А потом был прекрасный вечер. Толя договорился с работниками санаторной столовой, где нас покормили. Мы сидели на открытой веранде, а Толя читал нам свои новые стихи.

Сколько лет прошло, а я не могу забыть эту замечательную встречу!!! Все живо, будто это было на прошлой неделе, помнится все, вплоть до кустов у веранды, которые постепенно, с заходом солнца медленно тонули в темноте...

Однажды, встретившись в Биробиджане, мы, не останавливаясь, проговорили целый день. Ходили по городу, по местам, где прошло наше детство, вспоминали, и, конечно, болтали обо всем на свете. И не могли наговориться.

Тогда Толя был под впечатлением акции иркутских антисемитов, опубликовавших в газете в день его рождения некролог. Это его действительно задело очень сильно. Он серьезно переживал. И, не переставая, удивлялся тому, что я в то время в Хабаровске работал директором государственного телевидения.

«У нас в Иркутске это просто невозможно!, - говорил он, попыхивая своей трубкой, которую поминутно зажигал, поскольку табак в ней быстро прогорал и гас. - У нас - еврей-завотделом в газете, на радио или телевидении – и то редкость! А ты — директор! И не в Биробиджане, где это было бы нормально, а в Хабаровске!».

И добавил, что организатор всей этой травли — известный в России писатель Валентин Распутин. Называл он и другие имена, но я, поскольку не знал этих людей, просто-напросто забыл их имена и фамилии. Да и стоят ли они того!?

Он умел со всеми найти свой тон разговора. Шел он от широты души, от доброты. Она — доброта — просто исходила от него. Люди с ним чувствовали себя комфортно. Как и большинство очень талантливых людей, по крайней мере, с теми, с кем мне приходилось в жизни встречаться, он прощал каждому его недостатки и выделял добрые черты, до которых другому еще надо было докопаться. В каждом он старался найти что-то для себя привлекательное. Я всегда поражался, как это у него получается! Однажды мы говорили с ним на эту тему.

Объясняя мне, почему он с таким вниманием относится к немолодому уже и явно не талантливому N, считающему себя чуть ли не современным Лермонтовым, Толя улыбался и говорил: «Так-то оно так, но в последней подборке, которую он мне показал, есть три если не гениальные, то вполне талантливые строчки». И приводил их в пример.

«Но ведь следом — нет ничего. И кроме этих строк в стихах — ничего больше, - возражал я. - Ведь то, что ты сделал из этого, то это уже не N, а Анатолий Кобенков».
«Ну и что, - улыбался Толик. - Мне ведь не жалко, а человеку приятно, что его опубликовали!».

Последняя встреча у нас была почти за год до его ухода. Он уже переселился с семьей в Москву. Они с Олей сделали ремонт в небольшой квартирке, которую купили, уехав из Иркутска.

С Ольгой — его женой и с дочерью Варей мы виделись впервые. Познакомились и, как мне показалось, понравились друг другу. По крайней мере, для нас с Галей это была знаковая встреча. Был прекрасный семейный вечер. Толя и Ольга были спокойны, рассказывали о своем житье-бытье в Москве, о том, как непросто им приживаться на новом месте, об окололитературных сплетнях, о спектаклях и концертах, на которых они побывали.

Было тихо и мирно. Толя был полон планов, говорил о новом сборнике стихов, о работе в Москве. Ничто не предвещало его скорого ухода. Договорились встречаться чаще, мы приглашали их всей семьей на Дальний Восток...

Известие о Толиной смерти застало меня в командировке во Владивостоке. Добраться до Москвы на похороны в тот момент было нереально..
Количество обращений к статье - 1087
Вернуться на главную    Распечатать
Комментарии (1)
Яков Дехтяр | 25.04.2018 15:35
Благодарю за хорошие и искренние воспоминания о брате, большом поэте, с которым, я увы не был знаком. Но атмосферу того времени, в которой начинал свои первые творческие шаги Анатолий Кобенков, вы передали, без напряжения, но мастерски. Да будет благословенно его имя!

Добавьте Ваш комментарий *:

Ваше имя: 
Текст Вашего комментария:
Введите код проверки
от спама
 
Загрузить другую картинку

* - Комментарий будет виден после проверки модератором.



© 2005-2018, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com