Logo
18-29 сент. 2018



Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!
Сегодня в мире
08 Сен 18
08 Сен 18
08 Сен 18
08 Сен 18
08 Сен 18
08 Сен 18
08 Сен 18
08 Сен 18
08 Сен 18











RedTram – новостная поисковая система

Наша история
«Инородец» Крушеван...
Борис Сандлер, Нью-Йорк

В 2003 году, к 100-летию кровавых событий, вышла в Кишиневе историческая повесть Бориса Сандлера «Глина и плоть» в переводе Рудольфа Ольшевского.

Повесть является не только художественным воплощением пласта времени, расколовшего мир на события до и после Кишиневского погрома. Повесть можно назвать и документальной. Автор сохранил отрывки из газетных статей, письма, судебные отчеты и официальные бумаги, касающихся описываемых им событий.

Никто и не предполагал, что убийство христианского мальчика в городке Дубоссары может приобрести Вселенские масштабы. Уже в начале прошлого столетия Пятая власть — власть прессы, только набиравшая силы, продемонстрировала свою способность влиять и манипулировать определенными слоями общества.

Редактор и издатель грязной черносотенной газеты «Бессарабец» Паволакий Крушеван, поддерживаемый агентами царской тайной полиции, превратил преступление на бытовой почве в громкое ритуальное убийство, вошедшее в историю под названием «Дубоссарское дело».

На антисемитский клич кишиневского агитатора сбегаются из разных концов России истинные русские борзописцы-патриоты. Один из них, Николай Рейхельт, мчится в Дубоссары из Одессы. Позже в петербургской газете «Новое время» появится его долгожданная статья, написанная по горячим следам. Но прежде чем отправиться к месту события, ему необходимо лично познакомиться с господином Крушеваном.

В гостях у Паволакия Крушевана

Николай Николаевич Рейхельт в кругу Одесских газетчиков в начале двадцатого века был довольно известнои личностью. В его кармане всегда была засаленная колода карт. Перекинуться в свободное время в очко - святое дело. А с лица не сходила угодливая и одновременно нахальная улыбка. У Николая Николаевича постоянно про запас быпа пара свежих анекдотов на еврейскую тему. Рассказывая их, он сам смеялся больше всех, перебарщивая с акцентом. Что касается творческих возможностей Рейхельта, то они были тоже с определенным душком. Этот душок полностью соответствовал генеральному направлению газеты «Новое время», которая, в свою очередь, отражала антисемитские позиции влиятельных петербургских кругов. Издателем газеты был печально знаменитый А.Суворин. Он и не пытапся скрывать своих реакционных взглядов. Его короткие формулировки являются программой ненависти, откровенным призывом погромщиков к лому: «Евреев нужно держать в страхе, им нужно создать невыносимые условия». Это его фраза была подхвачена самыми махровыми черносотенцами: «По отношению к евреям все дозволено».

«Бессарабец» Крушевана вдохновенно ловил каждое слово своего столичного коллеги. Провинциальный орган пошел еще дальше и печатал статьи, которые в Петербурге опубликовать не решались. Каждый номер кишиневцев доставлял истинное удовольствие одесскому писаке. Он восторгался их тайно разрешенной, безнаказанной и потому трусливой смелостью. В связи с дубоссарскими событиями теоретики погрома получили возможность витийствовать. И, конечно же, не откладывая на будущее, прихватив с собой в дорогу меченые картишки да опробованные на одесситах анекдоты, Рейхельт кинулся в недальнюю командировку.

Курьерский был ему не по карману, поэтому на вокзале Николай Николаевич взял билет до Кишинева на пассажирский поезд.

- Газетчики должны быть в гуще народа, - оправдывался он, встретив на перроне своего знакомого, ждущего, когда подгонят на стpeлкy курьерский.

В вагоне было душно, и стоял смpaд. Все проходы были забиты пассажирами. Поезд волочился, как усталая кляча. Остановки были томительны, однообразный серый пейзаж медленно плыл за грязным окном. Станции казались удивительно одинаковыми. Те же кирпичные постройки, покрашенные желтой вылинявшей краской. Та же облупленная черепица и зеленоватый колокол с охрипшим станционным звоном. На перроне снуют люди с мешками и корзинами. Одни с трудом покидают вагоны, другие пытаются втиснуться в них. Шум, гам, ругань, озлобленные, почерневшие от солнца, морщинистые лица. Это, в основном, крестьяне из окрестных сел и мастеровые из лежащих неподалеку местечек. Гомон и суета станции напоминают Вавилонское столпотворение. Так же, как там, у недостроенной Башни, тут тоже смешаны различные наречия.

Николай Николаевич морщится, он не любит всех инородцев. Но особенно раздражает его картавый говор еврейских бедняков.

- К чертовой матери! - Он не в силах сдержать раздражение. - Куда ни сунься, всюду эти ржавые тромбоны. Спасу от них нет. Скоро мы тоже начнем картавить, батюшка.

Маленький поп смотрит в окно и сосредоточенно жует бублик. Поняв, что сосед обращается к нему, он стряхивает с жидкой бородки крошки и, еще не зная, что от него хотят, на всякий случай отвечает:
- На все воля Божья.

Только к семи вечера поезд дополз до Кишинева. Определившись в гостинице, почему-то называющейся Швейцарской, Рейхельт сразу же решил связаться с редакцией газеты «Бессарабец». Завтра с утра нужно будет добираться до Дубоссар, и, кто его знает, будет ли время попасть в эту нашумевшую на всю Россию газету. А посетить ее Николаю Николаевичу очень хотелось. Ну, прежде всего, там можно будет разузнать свежие новости. И потом, как можно быть в Кишиневе и не познакомиться с этим знаменитым господином Крушеваном? Вот уж кому одесский репортер по-доброму завидовал. Такое перо, такая отвага! Сочинит фельетон, так это же фельетон. А статью его хочется перечитывать дважды. Все называет своими именами. Никого не боится. Плюет нa либеральную прессу. Каждая публикация этого бессарабца вызывает бурю в одесской печати. А ему это все до одного места.

- Вот собака! - восторгается обычно Николай Николаевич выступлением Крушевана. И стиль, и темы этого грубовато-желчного, шокирующего своей невоспитанностью, неограниченного рамками дозволенности журналиста пришлись ему по душе. Он восторгался тем, как броско газета подает основные материалы. Гвозди действительно вбиты по самую шляпку. Не расшатаешь их, не вытащишь никакими клещами. Заголовки будто хватают твой взгляд и заставляют прочитать статью сначала до конца. Черные буквы набраны, как на театральной афише, они обещают скандал. Каждая буква кричит. Каждый восклицательный или вопросительный знак привлекает к себе внимание. Даже на меня влияет магия напечатанного слова, думает Николай Николаевич, что говорить о простом народе. Молодчина Крушеван. Авторитетов для него нет. Графу Льву Николаевичу Tолстому он осмелился написать: «Bы идиот! Вы бесталанный! Bы пишете без вдохновения!» Кто еще в России решился бы на такое? А Чехову и Горькому что сказал? «Bы нечестные люди. Вы не выполняете своего патриотического долгa». Вот это размах, вот это смелость! Всем достается от него. Тоже мне гении нашлись. На минуточку. Нет, господа, есть в России человек, который не боится говорить правду. Социалисты называют Крушевана «апостолом ненависти». Ну и что? Мало ли что кричат болтуны. По сути, если разобраться, кто такие эти социалисты? Те же евреи...

В этот вечер Николаю Николаевичу повезло, он сразу же связался с самим Крушеваном. Не дослушав признание в любви приезжегo журналиста, peдaктор коротко бросил:
- Приезжайте в газету. Потолкуем.

И Рейхельт выбежал из гостиницы. На улице он поймал пролетку, которая доставила его в редакцию газеты «Бессарабец», что располагалась на углу Михайловской и Александровской. Пока одесский peпopтер взбирается по железной винтовой лестнице на второй этаж, давай, читатель, поближе познакомимся с новым на редкость отрицательным героем, который был, откровенно говоря, и бездарным, и глупым, и нахальным, и самоуверенным. А то, что он стал в свое время знаменитым, говорит, скорее, об обществе, которое затребовало такого человека.


Среди своих знакомых издатель Крушеван славился патологической скупостью. Любимым его занятием было - слюнявя пальцы, считать деньги. Чтобы побольше скопить их, он не брезговал ничем. Давал мизерные зарплаты своим газетчикам. Штрафовал за малейшую провинность наборщиков. Работников в своей редакции свел почти до минимума. Так, отделом внешней политики, внутренней жизни и перепечаток в редакции, вместо трех, руководил один человек. Да и тот был глухонемой и никуда в другое место устроиться не мог. Крушеван пользовался беспомощностью своего литературного раба и платил ему всего лишь сорок рублей в месяц. Но это только устные воспоминания о нем, а вот и письменные.

В 1903 году вышла книжка, которая так и называлась «Паволакий Крушеван». Вот уж действительно, в год погрома, потрясшего мир, обществу потребовалось прославлять воинствующее невежество комиссара «Черной сотни». Впрочем, не всe авторы славили проповедника ненависти. Некто со странной фамилией, наверное, не русский, Сиг написал следующее: «Надо признаться, что писать об этом человеке мне противно. Возможно, было бы лучше, если бы это позорное имя больше бы никогда не появлялось на страницах наших газет, если бы статьи, под которыми стоит это имя, вообще бы исчезли из российской печати... Но факт остается фактом! Пускай даже, как с маньяком, но с ним считаются... Крушеван принадлежит к тому сорту маньяков, которые видят в каждом личного врага. Он хитер и ловок в своей бессовестности. Он буйствует только против беззащитных... Какова же его цель? Творить зло ради зла, проповедовать ненависть ради ненависти».

А вот портрет Крушевана, напечатанный в журнале «Современный мир» через четыре года после погрома. События в судьбе этого человека теперь всегда будут измеряться словами «до» и «после» погрома.

«Представьте себе человека среднего роста с коричневым лицом молдаванина-виноградаря, с голой красной головой, поросшей редкими кучерявыми рыжими волосами. Длинные, закрученные кверху гайдуцкие усы каштанового цвета, французская бородка, тоже каштановая, полузакрытые веки над вытаращенными глазами, всегда затянутыми мутноватой пленкой, один глаз, правый, выступает вперед несколько больше левого, мясистое, жирное лицо, прорезанное с двух сторон двумя морщинами, тянущимися от ноздрей вниз к углам губ. Одним словом, типичное лицо дегенерата».

Откровенно говоря, писавший этот портрет не очень-то жaловaл того, кто ему позировал. Однако мы задержались на этой винтовой лестнице, а между тем Николай Николаевич уже переступил порог кабинета Крушевана, который в это время что-то сосредоточенно писал.

Голова его была наклонена над столом, и на макушке отчетливо виднелась плешь, хотя ее старались скрыть тщательно прилизанными рыжими волосами. Крушеван оторвался от работы, поднял голову, улыбнулся и кивнул гостю на вешалку, задвинутую в угол.

- Разоблачайтесь, господин Рейхельт. Что это за фамилия у вас такая – Рейхельт?
- Немецкая, немецкая! - залепетал одессит. - В десятом поколении. Еще при гуннах. - Он улыбнулся.
- Ну да, конечно, немецкая. Прошу простить меня. Через минуту - я к вашим услугам.
- Ну что вы? Не стоит извинения. Я сам газетчик. Понимаю. Срочный материал. К тому же я поймал извозчика сразу. Вы ожидали меня позже.

А через минуту он сидел напротив Крушевана, нащупывая тропинку к той беседе, которая должна быть для обоих интересной.

- Так как там у вас в Одессе с холерой? Полный порядок? А Дюк еще не сбежал по лестнице с бульвара от некоторых жителей чудесного города? Я бы не удивился. Так что, господин Рейхельт, привело вас в наши Палестины? Так сказать, в провинцию.
- О, господин Крушеван, ваш вопрос напомнил мне один свежий анекдот-с. - Николай Николаевич заискивающе улыбнулся. - Значит так. В Бердичев из Парижа приехал некий коммерсантик. Ну, пришел к своим родичам в гости. То, се, выпили, закусили. Понятное депо, столичная штучка решила блеснуть, стала рассказывать пикантные новости. Сыплет, как из рога изобилия. Немцы изобрели пушку. Англичане без пропеллера перелетели через Лa-Манш. Румынский король... Тут его один из родственников перебивает и говорит: «С этими хохмами ты приехал из Парижа? У нас в Бердичеве еще в прошлом веке это было известно». Вот так-то, господин хороший, провинция перестала быть понятием географическим. Мы узнаем сейчас все раньше столиц.

С этими словами опытный рассказчик картинно замер, откинувшись на спинку стула и закинув ногу за ногу. Он артистично поднял глаза на Крушевана, который выдержал его пристальный взгляд. Последовала минута молчания. Затем редактор скандальной газеты поднялся и, не глядя на гостя, стал расхаживать по своему кабинету.

- Это еще толковые родичи попались в Бердичеве. А то ведь чаще бывает наоборот. - Он замедлил шаги. - Приезжает какой-нибудь фигли-мигли, а мы уже и уши развесили. Накормим его, напоим и в свою постель уложим. Однако больше того, мы любим философствовать, бисер метать перед свиньями, размазывать кашу по тарелке. Пока мы болтаем, едят нашу кашу. А съедят кашу, икорочку сами уже из буфета достают. Ненавязчиво так начинают в нашем доме хозяйничать. Ты мели, Емеля, а мы пока откушаем-с. Не успеешь оглянуться, а они уже лезут на стол с ногами. Начинают нас учить уму-разуму. Оказывается, наши традиции варварские, наши законы нелепы, наша душа - потемки. Сами мы глупы и ничтожны, и ничего ценного у нас никогда не было и не будет. Вчерашние гости становятся хозяевами, а мы должны убираться из дома, чтобы уступить им всю нашу страну. И это происходит здесь, на западе Государства Российского, в двух шагах от врагов, посягнувших на самое ценное, что у нас есть. Вы только подумайте, господин Рейхельт, что все это означает. Мы уже растворены в чужеземцах, мы в плену у пяти миллионов басурман, которые не знают и не хотят знать русской боли. Обратите внимание на Москву. Вроде бы старинный русский город, гордость державы, история, а и там уже на каждом шагу пучеглазые пришельцы с горбатыми носами, которых нетрудно отличить от курносых россиян. Да у нас, как собак нерезаных, всех этих Тер-Агаповых и Бен-Юсуповых. Куда ни глянь, бритый затылок татарина или узкое личико жидовствующего французика.

Крушеван хотел еще что-то сказать, но вдруг остановился посередине комнаты и, широко расставив ноги, приложил руку к сердцу.

- Да что там говорить, вы, конечно, читали мою книгу «Что такое Россия?»

Николай Николаевич покраснел. Книгу своего любимого журналиста он не читал, какая досада. Он, правда, кое-что слышал о ней. Крушеван там описывает свои путешествия по России. Поговаривали, будто шустрый газетчик послал один экземпляр самому царю-батюшке. А еще говорили, что Его Величество отозвался весьма одобрительно о скромной работе провинциального Достоевского. Как бы там ни было, Николай Николаевич никак не мог признаться в своей некомпетентности.

- Да, - твердо сказал он, - конечно, читал.
- Ну, тогда вы должны помнить, как я описываю Кавказ. Это же филиал рая на земле. И что мы имеем в этом раю, скажем, в том же Тифлисе? В городе вроде бы все вывески написаны по-русски. Но какой же, батенька, это русский? Начнешь читать и тут же язык поломаешь обо все эти «адзе» и «идзе». А посмотришь на людей вокруг и страшно становится: кто здесь победил в войне - мы или они? И это идет по улице побежденный? Взгляд орлиный, нос крючком - хищная птица, а не человек, вот-вот заклюет. В глазах рябит от персидских шапчонок, кpyroм турецкие чалмы, греческие фески, еврейские ермолки, тaтapские папахи, светятся бритые головы, темнеют смуглые лица, дикие, злые, такому перерезать кинжалом горло легче, чем чихнуть. Глядишь по стopoнам и не понимаешь, куда это тебя занесло. Неужели Европа где-то рядом? Сплошные варвары и азиаты. И когда среди этой орды встречаешь славянское лицо, честные голубые глаза, светлые волосы, открытую душу, взгляд твой буквально отдыхает. Однако недолго. Красно солнышко выглянуло и спряталось в черной туче варваров. Теперь ответьте вы мне, господин Рейнхельт, неужто это Россия, которая стоила нам много крови? Кто здесь кого победил? Непонятные вещи происходят в цивилизованном государстве, весьма непонятные.

Николай Николаевич замер. Он боялся пошевелиться, впитывая каждое слово оратора. Гость походил на студента, слушающего любимого профессора. Странное сочетание чувств - восторга и зависти - роилось в душе одессита. Он знал о том стремительном взлете, который проделал за какие-то несколько лет этот невзрачный на вид человек. О нем тогда много говорили и писали. Одни с восторгом, другие с сожалением и удивлением - как это бездарный и малограмотный чиновник с шестью классами гимназии, занимавший пост акцизного чиновника в бессарабском местечке, вдруг стал такой популярной личностью? Еще пять лет назад его никто не знал. И вот, как говорят в Одессе, нате вам, издатель «Бессарабца», выходящего в Кишиневе, и «Знамени» в Санкт-Петербурге, депутат городской Думы. Нет, что бы там ни болтали злые языки, думал Рейхельт, а Крушеван - это личность.

Хозяин кабинета разошелся не на шутку, он уже чувствовал себя хозяином России и даже больше. Проверив, на месте ли его усы, он взглянул на гостя все больше разгорающимся взглядом и перешел к самой любимой им теме.

- А евреи, еврейский элемент в нашем обществе? Это же нарыв, который должен прорваться, иначе вceм нам крышка! Евреи на весь мир подняли гвалт, будто в России их угнетают, будто мы с вами забрали у них гражданские права, загнали их за черту оседлости. Правильно, такая черта проведена. Но власти вынуждены были это сделать. Это не ссылка, а защита. Черту провели, чтобы защитить евреев от народного гнева, между прочим, справедливого. Мы вынуждены защищать людей, какие они ни есть. Только с этой целью и была создана черта оседлости. Притом защищаем мы не только тех, кто находится с еврейской стороны. Каким бы ни был добрым и простодушным русский мужик, терпению его приходит конец. Он не может выдержать повсеместных иудейских гнезд. Собрав евреев в одном месте, мы защищаем и мужика тоже. Впрочем, плохо защищаем. Посмотрите, что получается. Россия постепенно попадает к евреям в экономическую кабалу. Находясь за чертой, их Ротшильды скупают наше национальное богатство. Я не очень удивлюсь, если спустя несколько лет все наше Поволжье окажется в руках у Бродского и его компании. Это и будет реальная власть, которой, в конце концов, подчинится Россия. Уже сейчас почти весь капитал у них. Думаете, кризис - это не их рук дело? Они умышленно толкают страну в пропасть. Я кое-что подсчитывал, и мне открылась страшная картина. Они разоряют хозяйства, а потом скупают их за бесценок. Где знаменитый русский купец? Его коробочка сейчас совсем не полным-полна. Он не может выдержать бандитской конкуренции еврейского торговца. У него нет ихних международных связей. Что остается делать честному российскому купцу, когда евреи привозят дешевый товар из Варшавы или Белостока? Он тоже бросается туда, а ему по дешевке товар не дают. Конечно, ведь фабрика в Варшаве принадлежит Якову, а он брат нашего Моисея. Ворон ворону глаз не выклюет. Весь капитал переходит в их руки, они руководят нашим капитализмом. Это с одной стороны. А с другой, они подстрекают русский народ к бунту. Притом действуют осторожно и хитро. Наша молодежь неопытна и простовата. Они соблазняют ее социализмом, учат бороться против власти, а чуть где опасность, тут же бросаются в кусты, мы ничего не знаем, наша хата с краю.

Вы, возможно, слышали, что в прошлом году в Кишиневе арестовали подпольную типографию. Это было крупное дело. Там печатались листовки, прокламации и даже нечто наподобие газеты социал-демократов в Бессарабии. Однако за всеми этими призывами свергнуть существующий порядок стояли одни евреи. Евреи писали, евреи печатали и евреи распространяли. До чего додумались лавочники - хлеб заворачивали в листовку. Русский рабочий покупает хлеб, а ему продают агитацию. Это ж надо, такое нахальство! И все потому, что мы их распустили, дали слишком много прав. Вот они и обнаглели. А их религиозные ритуалы? Мало того, что душат экономически и политически, душат уже и физически! Мы недавно писали об этом. Вы, видимо, читали нашу газету.
- Да-да, конечно, Дубоссары, - оживился Николай Николаевич, - потому-то я и здесь. Вся Одесса гудит...
- Скажете тоже - Одесса! Вся Россия всполошилась. А уж что делается в крае... Мою газету любит бессарабская интеллигенция. Кишинёвцы расхватывают ее сразу после выхода, мы чувствуем свое влияние на граждан. Но даже нам сейчас непросто удерживать народ, который горит благородным чувством мести. Приходится прилагать все усилия, чтобы не допустить расправы с евреями, хотя, между нами говоря, я понимаю тех, кто хочет наказать наглость, растущую день ото дня. Я уже не говорю о том, что у меня с евреями личные счеты, и я точно знаю, что у них среди камней, заготовленных для свержения власти, есть камень лично для меня. Они уже собирались два года тому назад возле моей типографии и замахивaлись на меня этим камнем...

Крушевану, видимо, показалось, что он описывает исторический момент. Он видел себя личностью, влияющей на ход событий. Борзописец явно позировал. Картинно подойдя к письменному столу, он взял недописанную страницу, сделал вид, что читает, но потом отложил ее и продолжил:
- Я сидел на этом месте, за этим столам. Уже вечерело. Я включил лампу, и свет от нее падал на лист бумаги. Я писал статью о скарлатине. В городе свирепствовала эпидемия. Мне пришлось дописывать материал при разбитых стеклах. А что делать? Эти твари не утихали. Служащие типографии хотели с ними схватиться, один из них обратился ко мне: «Ваше слово, хозяин, и мы растопчем этих мерзавцев, одно только слово».
- Нет, - ответил я, - только не это.

Скажи я «да» - и от бунтовщиков осталось бы мокрое пятно. Но я всегда стараюсь быть выше своих собственных интересов. Я и в творчестве такой. В своих статьях я не раз обращался к евреям, чтобы они не обостряли и без того сложной обстановки. Я был романтиком, моей наивности не было предела. Ведь это я носился, как с писаной торбой, с идеей создания русско-еврейского общества. Христиане и иудеи объединяются и, как казалось мне, дураку, решают таким образом еврейский вопрос. Блеф! Фикция! Юношеские иллюзии! Впрочем, они длились недолго. Вскоре я понял, что с евреями нужно разговаривать иначе.

Крушеван стоял, опершись руками о свой письменный стол. Сейчас он разговаривал не только с одесским журналистом, который, это было совершенно ясно, будет о нем писать. Он позировал потомкам. Перед ним лежала недописанная статья. Сверху, подчеркивая значительность момента, государственным взглядом смотрел на него со стены царь. Его императорскому величеству, наверное, нравился ход мыслей в этой недописанной статье, нравится письмо Льву Толстому, нравится этот лысеющий, рыжий, небольшого роста наглый человек с лицом, соответствующим его образованию и таланту.

- Мы не имеем права делать вид, будто не понимаем, куда ведет русское общество их ползучая пропаганда. Ползучая, потому что змеиная. Я люблю свой народ и не позволю издеваться над ним. Пока я в состоянии, я буду звонить во все колокола, чтобы все распознали опасность, что исходит от евреев, от их подлых делишек. Если я замолчу, это будет равносильно предательству. Я предам Бога, царя и отечество. Меня наделили звонким голосом, одарили возможностью творить слово, и мой священный долг - постоянно обращаться к людям.

Крушеван замолчал. Он еще переживал только что сказанное. И лицо его еще не вышло из игры. Глаза были полны драматизма. Они излучали густую тьму и горели пламенем злости и фанатизма.

Рейхельт был ошарашен. Такого он не ожидал. Куда делся его одесский юмор? Он был переполнен патриотическими чувствами, желанием бороться с подлым врагом, коварство которого оценил только сейчас, только после общения с этим выдающимся человеком. Каждая жилка в его теле трепетала. У него появилось желание - встать, вытянуться во фрунт и отдать честь этому человеку. Рейхельт вскочил и в пояс поклонился Крушевану.

- Садитесь, садитесь, батенька! Жалкo нет времени. С вами разговаривать - одно удовольствие...

Это впечатление значительности Крушевана осталось у Рейхельта на всю жизнь. Через несколько пет он прочтет в газете, что «бессарабский черносотенец» почил в бозе.

- Да? - покачал головой одесский репортер. - Такого человека мы потеряли. Досадно. Господин Крушеван - это личность с большой буквы.

В трактире «Москва» будет в то утро совсем немного народа. Время завтрака еще не пришло. Несколько столиков займут те, кому нужно опохмелиться после вчерашнего. Именно за этим и придут в питейное заведение Николай Николаевич и его небритый приятель с копной нечесаных волос.

- Ты не поверишь, Апполинарий, но мы были большие приятели с этим самым Крушеваном.
- Нашел, чем хвастать, - осоловело глянул на друга небритый. Несмотря нa раннее время, язык его уже заплетался. - Крушеван? Что-то я слышал об этом инородце. Вот только что - не припомню.

Но это будет годы спустя. А сейчас вдохновленный беседой со знаменитым редактором «Бессарабца» Рейхельт отправился в кипящее местечко - Дубоссары.
Количество обращений к статье - 426
Вернуться на главную    Распечатать
Комментарии (1)
Игорь | 13.05.2018 01:45
Я, конечно, неправ, но читать книгу, глава из  которой приведена здесь, не стал бы. Я считаю, что зловонное болото, распространяющее заразу, должно быть закопано и затрамбовано навсегда. А давать слово мракобесам прошлого - значит оживлять их, вызывать из забвения, давать вторую жизнь, а там, глядишь, подтянутся и поклонники "героя", благодарные за публикацию. Мне, конечно, могут возразить: врага надо знать в лицо, знать документально его мысли и поступки, изобличать. Это верно (я ведь написал, что неправ), но есть смысл и в цензуре, чтобы не оживлять химер.

Добавьте Ваш комментарий *:

Ваше имя: 
Текст Вашего комментария:
Введите код проверки
от спама
 
Загрузить другую картинку

* - Комментарий будет виден после проверки модератором.



© 2005-2018, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com