Logo
1-10 декабря 2018



Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!
Сегодня в мире
06 Дек 18
06 Дек 18
06 Дек 18
06 Дек 18
06 Дек 18
06 Дек 18
06 Дек 18
06 Дек 18
06 Дек 18












RedTram – новостная поисковая система

Личное
В Москве, на Зубовской...
Валерий Кац, Иерусалим

Любе и Анусе

(Окончание. Начало в «МЗ» № 565)

Рассказы Сергея Павловича, часто с интереснейшими подробностями почти о каждом доме по Кропоткинской (сейчас это снова Пречистенка) и параллельной Метростроевской, которой сегодня вернули название Остоженка, мы слушали, как завороженные. Впечатлил и запомнился дом на Остоженке, где жил писатель Гончаров, и особняк на Пречистенке перед «Домом учёных», который царь подарил балерине (только я не запомнил её фамилию).

Через неделю после нашего вселения, из Филей заявился Валерка Карасёв с дрелью и другими инструментами, сразу принялся за дело. Мы с ним три года служили в армии на Сахалине, и он, конечно, представлял, на что я не способен.

Все радовались: в центре столицы нам «с неба упала квартира». Подробности того, что предшествовало «падению», я рассказывал Арону в течение двух суток почти без перерыва, но это уже другая история.

Наконец-то из Вильнюса прикатили Львовские – Алик и Роза с девятилетним Лёней (как определила его Ирина Аркадьевна – «вождь краснокожих»). Они больше всех умилялись нашему появлению в столице.

- Какими чувствами надо руководствоваться и каким нахальством обладать, – с любовью комментировала моё поведение Роза, - чтобы захотеть жить в центре Москвы и добиться этого. Извини.
- Ничего, пожалуйста. Мой папа тоже так считает.

Мы подготовились к их приезду – набрали кучу билетов в театры и на выставки. Они между делом что-то покупали в московских магазинах, в том числе игрушечный автомат для младшего Миши, который ждал их дома под присмотром бабушки.

Игрушка на вид не отличалась от нормального оружия, трещала, светилась, смотрелась угрожающе. Лёня с автоматом занял позицию в кладовке, ждал жертву. Дождался. Марья Николаевна неспешно «ползла» в туалет. Он крикнул: «Руки вверх!» и дал очередь из автомата. Выпускница «коричневых курсов» ничего не поняла, но по команде из кладовки упала. Ирина Аркадьевна из кухни узрела «покушение», заголосила – «Уби-и-ли».

Мы с Аликом выскочили из нашей комнаты, подняли бабушку, успокаивали чуть не на коленях. Родители, конечно, наказали бойца. Прошли годы, Лёня забыл ту историю, соседи тоже никогда о ней не вспоминали. Зато младший Миша, которому тот автомат предназначался, ещё много лет, будучи уже взрослым и солидным, при встречах неизменно просил: дядя Валя, ну расскажите, расскажите ещё раз, как всё было.

Петя и Ляля Зильберштейны впервые появились в Москве года через четыре. Кроме Биробиджана, они знали Хабаровск, где тогда жили, и Владивосток, где Петя служил на флоте, а потом ездили туда отдыхать. А ещё бывали в низовьях Амура на путине. На этом география поездок моих друзей заканчивалась.

.Я встречал их в Домодедово. Мы ехали автобусом-экспрессом, который по пути в аэровокзал делал в Москве одну остановку, – на наше счастье у метро «Парк культуры». Гости были возбуждены, без перерыва задавали вопросы: когда будем проезжать Кремль и Мавзолей, каким образом лестница-чудесница под землёй пролетает всю Москву за пять минут, успокаивали себя, что встать на эту лестницу легко и не страшно и что-то такое ещё.

От автобуса шли пешком. Всё, что видели, их восхищало. Когда после дома, в котором когда-то жил Вересаев, увидели магазин «Овощи–фрукты», Петя предложил: «Давай зайдём, купим вишню, черешню, другие фрукты». Я не готов был объяснить, что купить там можно зелёные маринованные помидоры в трёхлитровых банках, полугнилую картошку, такую же морковку-свёклу и сливовый компот в литровых банках.

- Нет, - говорю, – нас Люба ждёт с обедом, а мы задерживаемся. Дома они удивились, как это в нашей квартире живут ещё и чужие люди, хотя телефон, плита и холодильник у каждого свои.

Мои герои всегда со мной

В те времена с Ириной Аркадьевной мы почти ежедневно по радиоприёмнику слушали «Голос Америки», который зачастую старательно глушили спецслужбы, но кое-что удавалось поймать. Сегодня дочь мне объясняет: если тебя через несколько лет это будет читать внук, он не поймёт, о чём ты пишешь и почему можно было нажить большие неприятности, если у себя дома ночью ты просто слушаешь «Голос Америки».

В перерывах между прослушиваниями Ирина Аркадьевна меня немало просвещала.

- Валерик, Вы единственный в мире человек, с которым я откровенна. На моих лекциях в первом или втором ряду всегда сидят стенографисты откуда надо (видимо, из КГБ или из их первого отдела) – и можете представить, что это за предмет – «Новейшая история».

Как я этим пользовался? Когда до меня доходила очередь что-то докладывать в больнице на «едином политдне», я накануне усаживался в кресло в кабинете Ирины Аркадьевны и лихорадочно в течение нескольких минут под её диктовку записывал всю «бодягу», которой назавтра восхищал коллег.

Когда она была ещё вторым профессором на кафедре, то помогала писать диссертации и организовывала защиту многим детям сильных «мира всего».

Сын одного секретаря ЦК партии часто посещал нашу квартиру в связи со своей научной работой. А когда защитился, секретарь прислал Ирине Аркадьевне приглашение отдохнуть у них на даче. Она категорически отказалась. Я её убеждал: «Вам будет там хорошо – их дачи в замечательных местах, там обслуга, вкусная еда – отвлекитесь». А она:
- Какое я к ним имею отношение? Пусть вернут папу.

Папа её в тридцатые работал простым бухгалтером в каком-то учреждении. Арестовали его в тридцать седьмом. Шили политику. Пришли трое. Перевернули «весь дом». Один, не таясь и нисколько не смущаясь, взял с прикроватной тумбочки золотые часы Марьи Николаевны и положил в карман. Я спросил, почему она промолчала.

- Что вы, Валерик, эти гады сделали бы папе ещё хуже.

Потом они с мамой подолгу стояли в длинных очередях с передачами. Через несколько месяцев им сказали, что папу куда-то перевели. И передачи больше не принимали. В пятьдесят шестом на запрос ответили, что он был расстрелян. Потом реабилитирован.

Ирина Аркадьевна тогда только окончила институт, в комитете комсомола её спросили, почему она не призналась, что еврейка – «ведь вы же Аркадьевна». Ирина Аркадьевна, побелевшая от этих слов, акая повзрослевшая Алёнушка, сомнений в принадлежности к титульной нации не вызывала, но комсомол, как всегда, был начеку.

- Я русская, урождённая Орлова. Просто такое имя было у отца.

Ещё она рассказывала, что лучших комсомольцев института в качестве поощрения назначали присутствовать при публичных казнях однокурсников. Такого я никогда не слышал и не читал, но и не сомневался, что она говорила правду.

Потом была реабилитация, открыли тюрьмы. Партия в лице Хрущёва повинилась немного. О чём-то и не вспоминают. Это Россия. Но милиционер, который положил в карман часы Марьи Николаевны, – тоже Россия.

- А что ставили в вину студентам? – интересовался я у Ирины Аркадьевны.
- Не рассмотрели врага в отце или матери, не доложили, бросались защищать и много чего ещё абсолютно не по делу.

В начале семидесятых мы познакомились с поэтом Юрием Энтиным и его славной женой Мариной. Знакомство потом переросло в многолетнюю дружбу. Когда Ануся прошла конкурс в первую московскую художественную школу, что на Кропоткинской улице, Юра пришёл с авторской пластинкой «Лесной олень», подписал: «Вы поступили, Кацы – Свечковы, / к новым свершениям будьте готовы».
Теперь, через много лет, свои книги и диски Юра подписывает уже нашему внуку Данику.

Все вторые экземпляры авторских пластинок, которые Юра обязательно дарил нам, мы бережно храним. А вчера он прочёл мне по телефону:

Сегодня, в старый Новый год,
Средь новогодней атмосферы
Семейство наше дружно пьёт
В честь дня рождения Валеры.


По пути замечу, зарабатывали мы с Любой тогда очень скромно. Однажды на вернисаже уникальных фотографий сына Лёни, устроенного по инициативе Марины в доме Энтиных, нас угощали на их уютной кухне. Звучали интересные рассказы и тосты.

Композитор Рыбников, которого хозяева величали просто Лёшей, делился, между прочим, своими трудностями, что самому приходится оплачивать музыку, покупать инструменты. «И тебе, наверное, кажется, – обращался он ко мне, что четыре тысячи рэ, которые я получаю в месяц – много». В этот момент в кухню вошёл Юра, услышал конец Лёшиной фразы, кивнул в мою сторону.
- Да, – улыбаясь, согласился поэт, - ему кажется, что четыре тысячи – это много, потому что он получает сто тридцать…

Такими были оклады врачей со стажем более десяти лет.

Но каков Юра?! – я что-то не помню, чтобы я делился с друзьями секретами наших доходов, – он же знал точную цифру. Мы, конечно, понимали, что наши интересы сильно ущемлены, но не видели, как можно выйти из ситуации, хотя ущербными себя не считали, просто искали подработку.

Умный Арон говорил: «Если ты не знаешь, что обкраден, – значит, ты не обкраден».

Многие вокруг нас получали ещё меньше. Мы все-таки жили в центре Москвы, свободно покупали продукты: почти всегда могли купить какое-то мясо, колбасу, а иногда и рыбу, летом часто – овощи, а то и фрукты. Конечно, надо было постоять в хороших очередях, но это, как говорил известный герой, дело житейское – приезжих из дальних и подмосковных городов было о-очень много (дома их этим не баловали).

В поезде «Москва–Киров» я ехал на свадьбу двоюродного брата Вовы. Удивлённые попутчики меня спрашивали: совсем не везёте родственникам сливочного масла? Я растерялся? «А что, у вас в гастрономе нет масла?» Они переглянулись: «Вы москвич, что ли? В Киров впервые едете?» Я понял – масла там нет.

На другой день в Кирове за завтраком мой дядя Давид показал, что в морозилк,е кроме инея, есть ещё две пачки масла. «Я же инвалид войны, - объяснил он, - получаю по талонам».

Хорошо, что я всё-таки вёз мясо.

Зато на обратном пути, когда ранним утром в наше купе принесли чай, и я угостил всех венгерским салями, один из попутчиков, с виду большой чиновник (мы ещё вечером с ним беззаботно про всё болтали) очень строго спросил: «Это вы где, в Кирове такую колбасу взяли?» Я сразу представил, что, наверное, в ЧК в таком же тоне спрашивают: когда вас завербовала американская разведка? А упитанному соседу растерянно объяснил, что прямо со свадьбы еду на работу и моя умная Люба всё предусмотрела.

- Ну, что-о-о же Вы, Валерий Григорьевич, спасовали, если это был такой сановник? Надо было сказать: в центральном гастрономе, - посетовал доцент Керим Абдулаевич Меметов, когда я, наконец, тем же утром добрался до больницы и в ординаторской стал делиться путевыми впечатлениями.

Однажды позвонил Любин дядя Миша, приехал из Куйбышева (сейчас это Самара), остановился у друзей, попросил достать тушёнки – уже уезжать надо, а тушёнку не нашёл. Я спросил, сколько банок надо. Он, смущаясь, сказал: ну … десять.

Мы быстренько обзвонили друзей (у нас один день в распоряжении), собрали по две-три банки – получилось даже больше. Он был счастлив.

Хотелось плакать: отставной полковник, награждён высокими боевыми орденами, в том числе орденом Александра Невского, в звании майора на фронте командовал штрафным батальоном, рассказывали, что проявлял чудеса храбрости, был представлен к званию Героя, но не получил (командующий фронтом сказал: наградить высшим орденом – в моей власти, а это – орден Боевого Красного знамени, который дядя Миша потом получил), выжил после ранений, теперь с извинениями просит достать тушёнки.

Школьный друг моего Арона, улыбчивый крепыш Фима, с гордостью рассказывал, что у себя в Академгородке под Новосибирском получает в месяц килограмм мяса и килограмм костей, потому что он – старший научный сотрудник. Надо понимать, младшему научному положено меньше. Интересно, сколько положено младшему – килограмм мяса или килограмм костей? А знаменитый академик Будкер в том же Академгородке получал больше, чем наш Фима? А любой лаборант?

Мне рассказывал мой друг Серёжа Тимошин про одного дедушку в Москве, что тоже жил на Большой Пироговской, но в конце улицы, в доме, где был магазин «ОБУВЬ». Дедушка этот плакался соседу по лестничной площадке, профессору Линденбратену: нет кефира, представляете? – нет кефира.

Что до кефира, то, может, в какой-то день и не было. Но дедушка ныл, хотя был не полковником, а маршалом и какое-то время – даже председателем Совмина Союза.

Сегодня дедушку уже не помнят, но это было. Для моих ровесников и тех, кто чуть постарше, – фамилия его была Булганин.

В девяносто пятом, когда мы приехали в Москву из Израиля уже в гости, и зашли в знаменитый гастроном на Калининском проспекте, каких только колбас, балыков и буженины ни увидели! Всё обозначено – что из Венгрии, что из Голландии, Испании, а вот окорок и говяжьи языки – из Израиля (крупными буквами). Я не удержался, достал фотоаппарат – не поверил изобилию. Как из-под земли в белом халате появилась молодая, очень справная администратор:
- У нас фотографировать нельзя…
И после небольшой паузы:
– Но можно договориться…
- Ладно уж, - успокаиваю её, - мне и так поверят.

Осенью семьдесят второго в связи с рождением внука Олега в Москву из Биробиджана приехали мои родители, а на встречу с ними младшая сестра папы Соня приехала из Ленинграда.

Когда пришли к нам, а жили родители у Полины с Геной на Красносельской, папа был немногословен, видимо, из-за новых интересов своей младшей сестры. Соне, однако, когда меня не было дома, сказал: вот внук сапожника… Он обвёл глазами квартиру и показал на мебель. Соня заметила старшему брату, которого когда-то боготворила, что надо бы собираться в Израиль, а не гордиться этими дровами, потому, что всё это – говно.

Потом очень сокрушалась, что он этого не понимает.

Брат с сестрой по идеологии находились на разных полюсах и мирного разговора у них не получилось, рассказывала она мне вечером того же дня.

Мой солидный папа всегда казался мне законопослушным. Так это сейчас называется. На самом деле чувство растерянности, страха, ожидания ареста тридцатых и сороковых-пятидесятых, когда пересажали многих его сотрудников, он сохранил до конца. За всеми следят, считал он даже в семидесятых. Я возражал – кому ты нужен, уже давно другие времена. А он: другие времена всегда могут вернуться, ты не понимаешь системы.

Однажды, будучи в Москве возле метро "Арбатская", это почти у подножья Генштаба, папа увидел в киоске очень хорошо изданную газету на идише. Стоила она то ли двадцать, то ли сорок копеек – не то, что наша "Биробиджанер штерн" за две копейки. И он газету купил, просто показал пальцем: мне вот эту.

Надо заметить, мой папа хорошо говорил и на русском, но родным был всё-таки идиш. И вот папа купил эту газету, отошёл от киоска на несколько шагов, начал читать.

Увидел, что издаётся она в Израиле и похолодел, сразу понял, что продают её, дабы проследить за теми, кто её покупает. Но никто вроде не обращал на него внимания.

А была та газета, как он сам разобрался, органом компартии Израиля и называлась «Дер вэг», что в переводе с идиша означает «Путь».

Как-то я рассказал эту историю своим друзьям. Психиатр Римма заметила: «Хорошо сегодня снисходительно хихикать, а представьте его состояние тогда».

Но я отвлёкся.

В первую же неделю жизни на Зубовской появился наш бакинский друг Толя Гаркави. Он мне ещё и родственник, так как женат на моей двоюродной сестре Ире. Толя был с юношей восточного вида, почти не говорившим по-русски, – как оказалось, он был шофёром азербайджанского постпредства. Притащили два очень не новых полосатых матраса.

Ира и Толя Гаркави

- Вот, - сказал с лёгким кавказским акцентом смуглый брюнет Толя, - первая мебель.

Я растерялся:
- От проституток, что ли?

Толя не обиделся, только спросил:
- Тебе не всё равно?
- Всё равно.

Сам подумал: уйдёт – выброшу.

Выбросить их я не успел – из Хабаровска приехала Любина однокурсница с мужем, потом медсестра из Винницы, соседка Любиных родителей. Потом ещё кто-то.

Мы уже много лет жили в Москве, обзавелись приличной, по нашим понятиям, мебелью, но обойтись без тех матрасов как-то не получалось. «Первая мебель» отслужила нам почти два десятилетия.

Через пять лет жизни в Израиле мы полетели в отпуск, конечно, в Москву. На другой же день посетили нашу Ирину Аркадьевну. К тому времени ни Сергея Павловича, ни Марьи Николаевны уже не было. Она нам очень обрадовалась. Сразу предупредила: там у вас в комнатах Юра – шашлычник из Парка культуры, не интеллигентный.

В кухне на нашей плите одиноко красовались подёрнутые жиром две родные сковородки. У Ирины Аркадьевны мы ели вареники с вишней и пили чай. Я постучал в нашу дверь. Выглянул худощавый долговязый и заспанный Юра:
- Чего? Кто?
- Я тебе квартиру оставил, хочу посмотреть.

Он нисколько не удивился:
- Заходи.

В большой комнате, к моему ужасу, было то, что тогда называли евроремонтом. В комнате Ануси кое-где висели изодранные наши обои, стопкой на полу – Толины полосатые матрасы, на которых хозяин, видимо, только что спал.

Не знаю, почему – я обрадовался. В тот же день от Полины и Гены из Ясенева позвонил в Вашингтон:
- Толя, твои матрасы ещё на службе. Хочешь – выкуплю?
- Хочу, - закричал Толя, - буду ждать, только имей в виду – матрасы были новыми.
- Ты забыл, - говорю,- они были не новыми.

Я-то не забыл ничего. Когда мы уже готовились к отъезду в Израиль, Толя приехал с другом и коллегой, колоритным Спартаком. Они профессионально упаковали нам массу коробок. Всё благодарно помню.

- Приезжайте в Америку, - приглашает возбуждённый Толя, - поедем к Спартаку на ранчо, он прекрасно грилит…
Потом добавляет: «А матрасы были новыми».

Мы с Любой в Иерусалиме. До новых встреч!

Прошло много лет. Мы давно живём в Израиле. Объездили, что называется, полмира, но когда приезжаем в Москву, Зубовскую посещаем обязательно.
И совсем не реже – во сне.
Количество обращений к статье - 1724
Вернуться на главную    Распечатать
Комментарии (8)
Фаина, Мельбурн | 04.06.2018 21:57
Большое спасибо ! Прочитала с удовольствием ! Так приятно было ещё и посмотреть на вас , молодых, красивых ... Как всё-таки здорово , что Валерий поделился своими воспоминаниями о той нашей жизни , ведь всё это было , и коммунальные квартиры , и работа с полной отдачей до самопожертвования , и , главное , потрясающие друзья...
maryam | 03.06.2018 16:00
Читала и перечитывала несколько раз, вспоминая свою жизнь. Сколько же надо терпения и способности, чтобы сохранить это все в памяти! Спасибо. Надеюсь, еще будет продолжение
Яков Раскин, Берлин | 03.06.2018 10:00
Валерик, прекрасно! В первой части всё будто списано с моей юности, но во второй части наши жизни встретились уже в Израиле. оспоминания прелестны,написаны ярко прочитал с большим вниманием и удовольствием. Попробуй писать прозу. Обнимаю тебя и Любоньку. Удачи!!!
Владимир, Ашкелон | 02.06.2018 20:42
Прочитал с редким удовольствием. Спасибо.
Alex | 01.06.2018 23:07
Валерий, приветствую. По-моему хороший рассказ получился. Приятный с легкой ностальгией. Особенно понравились первая и последняя часть
Гость | 01.06.2018 23:04
Anatoliy Garkavi
спасибо, очень интересно
Рома! | 01.06.2018 11:49
Валера! Привет! Прочитал! Понравилось! Сжато но обо всём! Молодец!
Гость | 01.06.2018 03:55
Интересно. Забавно воспоминание о Булганине, жалующемся, что нет кефира.
Конечно, он жаловался в уже относительно вегетарианские времена. Если бы жаловался раньше, где бы был этот Булганин! Как на лекции, где Абрамович спросил, почему нет масла.
Лектор обещал ответить на след. лекции. На след. лекции уже Хаймович спросил, почему нет Абрамовича.
Лев.

Добавьте Ваш комментарий *:

Ваше имя: 
Текст Вашего комментария:
Введите код проверки
от спама
 
Загрузить другую картинку

* - Комментарий будет виден после проверки модератором.



© 2005-2018, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com