Logo
15-27 окт. 2018



Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!
Сегодня в мире
27 Сен 18
27 Сен 18
27 Сен 18
27 Сен 18
27 Сен 18
27 Сен 18
27 Сен 18
27 Сен 18
27 Сен 18











RedTram – новостная поисковая система

Времена и имена
Лев Коган. Послесловие
с Куприным
Ян Топоровский, Тель-Авив
Один из докладов на международном симпозиуме пушкинистов в Одессе (1977 год), посвященном 140-летию со дня смерти А.С. Пушкина, сообщал о давней, написанной еще в предвоенные годы монографии «Пушкин в Одессе» - докторской (незащищенной) диссертации Льва Когана (см. статью «судьба Льва и знаки Всевышнего», «МЫ ЗДЕСЬ» № 566) создателя и бывшего заведующего кафедрой русской литературы Ленинградского библиотечного института. «К сожалению, - констатировала автор доклада, литературовед и. Чистова, - силою обстоятельств от Когана не зависящих, эта его работа не вошла в научный оборот и до сих пор существует в виде единиц хранения одной из архивных коллекций Российской национальной библиотеки».


По замыслу Льва Когана это был первый шаг к созданию (в перспективе – большим коллективом пушкиноведов) многотомной фундаментальной биографии Пушкина. Однако, как уже было сказано, необычайно интересный труд «существует в виде единицы хранения» - и, да простят меня пушкиноведы, дает пищу для ума только им. А надо бы опубликовать его для всеобщего обозрения.

На сегодня самым известным трудом Льва Когана, «настольной книгой биографов А.Н. Островского», по утверждению Чистовой, считается «Летопись жизни и творчества А.Н. Островского». Эту книгу и в самом деле знают многие, и не только маститые ученые, но и студенты-филологи.

Лев Коган c аспирантами Библиотечного института. Ленинград. Середина 20-го века

Но сегодня мы поговорим о никем не упоминаемых (даже специалистами) «единицах хранения» - неизвестных рукописях Льва Когана. В своей статье о Когане я привел эпиграмму, написанную им еще в Одессе. При публикации я оговорился и назвал видного литературоведа еще и поэтом. Но то, что казалось оговоркой, сегодня, как ни странно, получило подтверждение. Ныне в моих руках оказались и другие эпиграммы поэта Когана, написанные им в пору одесской юности. Вот что он думает по поводу своих поэтических опытов (из дневников, которые тоже не увидели свет, как и монография о Пушкине):

«Писанье эпиграмм было моим любимейшим занятием. (…) Эти эпиграммы подчас бывали довольно соленые. Эти эпиграммические упражнения помогли мне, кажется, неплохо, перевести стихами «Адвоката Патлена», который с успехом шел на сцене, перепечатывался в театральных хрестоматиях и был расхвален Белецким.

На днях говорил с А.И. (Богуславск(им) об эпиграммах. Когда-то и я был по этой части не промах, написал их множество, да почти все позабыл. Несколько все же помню.

Журналист «Одесских новостей» Ш.Ш. Шварц, маленький юркий человек, стал воен(ным) обозреват(елем) (в 1-ю мировую войну) и возомнил себя стратегом, одновремен(но) умудряясь с удивительным проворством редактировать еврейскую газету и два журнала:

Хоть ростом мал, - велик умом.
Пророк военный без изъяна.
Он редактирует оптом
И для души, и для кармана.


Покидая в 1927 году Одессу, я на прощание с товарищами по губполитпросвету написал целый сборник эпиграмм: «Пепешки на булавке» (пепе – п.п. – политпросветчики), который был размножен в двух десятках экз(емпляров), подарен товарищам и наделал шуму.

Коцюбинский (сын писателя – и.о. зав п.п.):

Поистине его к делам примерно рвенье,
Решениям, речам, проектам краю нет.
С утра бывает с ним полит-просвет,
А к вечеру уже полит-затменье.


Особенно доставалось от меня лекторскому бюро. Лекции по естествознанию читал врач-акушер Гольберг:

Его лицо равно другим трем лицам,
Он весь как пухлый сладкий торт,
Он лекции читает роженицам,
А слушателям делает аборт.


Антирелигиозные лекции читал самоуверенный и глупый лектор Верин, бывший помощник провизора. Он был очень румян и завел себе большую черную бороду, которую очень холил:

Ах, совсем я не уверен,
Что умен румяный Верин.
Если ж ум и есть в нем где,
То, наверно, в бороде.

Тонкий эстет Левенсон не принадлежал новейшей литературе. Был он человек меланхоличный и замкнутый:

Натура тонкая, эстет,
Хоть в оболочке очень хмурой,
Он любит нежный tete a tete
С немолодой литературой.


Нет возможности в коротком предисловии к неизданным рукописям привести все эпиграммы, записанные в дневниках Льва Когана, ибо следует написать и о других «единицах хранения». Этих (золотых, по моему мнению) единиц – около двухсот. В их число – кроме научных работ – входят письма, дневники, воспоминания… Очень жаль, что до сегодняшнего дня и эти работы не увидели свет. Биографов российских писателей должны были бы заинтересовать воспоминания Льва Когана. Стоило только прочесть первые страницы дневника, чтобы понять, какие находки ожидают исследователя. К слову, из воспоминаний Льва Когана о его встречах с А.И. Куприным стало ясно, что некогда они одновременно были сотрудниками известной одесской газеты. На этом журналистском поприще и могли состояться удивительные встречи, которые описывает Лев Коган.

Но вернемся к уже опубликованным строчкам и фактам. В моей статье о Льве Когане некоторые эпизоды его жизни (например, гибель рукописей) были описаны вскользь, так как ни его дочь, ни я не знали, какие именно работы остались (или пропали) во время войны в Ессентуках, когда Лев Коган налегке стал выбираться из города, к которому приближались войска Гитлера. Но сегодня можно привести запись самого автора (единица хранения №2):

«Адрес: Ессентуки, ул. Чкалова, 10. Яков Антонович и Ольга Гордейчук взяли на сохранение:
1. «Изгнание», роман – два тома в папках.
2. «Пушкин в Одессе», диссертация – 4 тома.
3. «Воспоминания» -12 тетрадей.
4. «Комедиограф-пародист Семенов» - 2 экз.
5. Поэзия Маяковского – 1 т.
6. «Исторические и оборонные мотивы «Полтавы» Пушкина – 1 тетрадь.
7. Картотека и записи о драматургии XIX века.
8. Конспекты лекций.
9-10. Зимнее пальто и шапка, белье и два костюма».


Из этой записки можно сделать вывод (обратите внимание на 12 тетрадей «Воспоминаний»), что после войны автор стал восстанавливать свои мемуары. Что же касается уровня научных работ Льва Когана, то здесь я оставлю слово за специалистом – литературоведом И. Чистовой, которая на международном симпозиуме объявила следующее: «Все обозначенные выше особенности личности Льва Когана, нашли свое выражение в его монографии, написанной в своей историко-краеведческой части обстоятельно – так, будто ее писал историк, в собственно филологической – высоко-профессионально – как должен писать специалист-литературовед, и в целом – изящно и увлекательно – как удается только талантливому прозаику».

Сегодня для читателей «МЫ ЗДЕСЬ» предлагаем рассказ об А.И. Куприне из НЕИЗДАННЫХ РУКОПИСЕЙ Льва Когана. Эти золотые страницы предоставила нам живущая в Израиле дочь Льва Когана Александра Львовна Парнес.


Лев Коган: из неизданных рукописей


А.И. Куприн


Вторая половина августа. Раннее утро. В порту – благодать. У причалов сотни шаланд и дубков, заваленных горами арбузов, огромных тыкв, желтых и розовых, круглых и продолговатых дынь, ярко-красных помидоров и досиня фиолетовых баклажанов, ведрами со сливами, корзинами с виноградом и кучами зеленого и красного перца. Все это добро, привозимое из Крыма, Бессарабии, Херсонщины. А подальше – узнаешь по запаху рыба – чьи шаланды из Анатолии с блестящей чешуей скумбрией и огромными широкими камбалами.

Гвалт и галдеж: товар ждет своего покупателя, и покупатель тут же – фруктовщики и рыбники все приготовили: и биндюги, и корзины для нежных дынь, и бочки для слив, и садки для рыбы. А гвалт и галдеж – из-за цен. Привоз огромный, значит – сбавит цену. Тут есть что посмотреть и послушать! В пылу негодования продавец может обругать покупателя совершенно невероятной, только что изобретенной бранью. Но это значит только одно: сейчас будет сбавлять цену.

На причальной чугунной тумбе сидит А.И. Куприн. Я тотчас узнал его, и то мельком.
Одет Куприн живописно. Легкий серый пиджачишко и такие же брюки основательно потрепаны и засалены. Под распахнутым пиджаком обычная матросская тельняшка. Турецкая феска с кисточкой почти съехала на затылок. На коленях у Куприна арбуз, от которого он складным карманным ножом отрезает большие ломти.

Он с жадностью всасывается в ярко-красную мякоть. Сок течет по усам, бороде, рукам, но он этого не замечает. Косточки выплевывает на мостовую, а корки ловко мечет в море. И как рот его жадно впитывает в себя арбузный сок, так же глаза жадно поглощают пеструю картину шаланд и дубков, и тихое синее с белыми пятнами море, красно-желтые пески Дофинки на той стороне Одесского залива. И так же ухо его схватывает симфонию портовой речи во всем своеобразии ее ритмов и диссонансов; ярких всплесков и мирных заключительных аккордов.

Хорошо. И в самом деле хорошо!

Покончив с арбузом, Куприн подошел к водопроводному крану у одного из пакгаузов, помыл руки, а потом, положив свою феску на канатный узел, стал энергично поливать себе голову, усы и бороду.
Утереться нечем было. Носовой платок? Куприн посмотрел на него и засмеялся.

- Солнышко высушит! – обнадежил проходивший биндюжник.
- И то! – согласился Куприн.

Он с наслаждением разглядывал хорошо знакомую ему картину, но, взглянув на часы, вдруг заторопился и с озабоченным видом стал взбираться на Гаванную улицу.

Таково было мое первое, чисто внешнее впечатление.

А.И. Куприн несколько раз приезжал в Одессу и жил здесь подолгу. Не помню уж точно, когда именно я с ним познакомился, но твердо помню, что это произошло в цирке, в жюри чемпионата по французской борьбе. Эти чемпионаты ежегодно устраивал известный импресарио Лебедев или, как его чаще звали – «дядя Ваня». Он же был и главный судья, а жюри санкционировало или отвергало (что случалось редко) его решение. Куприн, большой любитель борьбы, неизменно восседал в жюри. Я же был рекомендован известным атлетом Пытлясинским, в гимнастической школе которого некоторое время учился, когда был студентом.

Борьба собирала множество публики, но ходили слухи, что чемпионат – чистейшее жульничество и результат каждой схватки заранее обусловлен между Лебедевым и борцами: кто будет победителем и на какой минуте, и даже – каким приемом. От этого условия якобы освобождались только «мировые знаменитости», как Поддубный, Заикин, Лурих, Збышко-Цыганович. В подобных россказнях заключалась довольно большая часть истины, и жюри о ней знало. В конце концов – борьба была зрелищем, за которое публика платила деньги. Оставить его безрезультатным нельзя было – за самыми редкими исключениями. Поэтому именно в обусловленных случаях борцы старались применять наиболее эффектные приемы, красоту движений и поз, а тяжеловесы – свою исполинскую силу. Публике в конце концов безразлично, кто победит: голландец ли Ван-Рут или француз Роланд, ее прельщает сама борьба, мужественность и красота движений. Но в каждом чемпионате бывали и «дуэли», взаправдашние поединки, результат которых был немаловажен для борца: победить, скажем, Луриха, помимо славы, означало повышение оплаты. Если бы кто-нибудь одолел Поддубного или Заикина, он сразу стал бы знаменитостью. О предполагаемых «поединках» жюри, конечно, также знало. Они-то и вызывали у членов жюри особый интерес и особое беспокойство, в то время как обыкновенная публика скучала, видя, как осторожно маневрируют ее любимцы, всегда быстрые и ловкие.

Борец Заикин поднимает русских писателей А.И. Куприна (справа) и А Н. Будищева;.
На втором снимке начала ХХ века Куприн в корзине воздушного шара

Помню такой случай. В составе чемпионата был общий любимец латыш Спуль. Даже злой и завистливый Збышко-Цыганович относился к нему хорошо. Небольшого роста, налитый мускулами, ловкий и изящный в борьбе, он и вне цирка умел держать себя с достоинством, почитывая газеты и книги, был безукоризненно вежлив со всеми.

Куприн очень любил Спуля и часто подолгу беседовал с ним.

И вот у Спуля состоялся поединок с другим приятелем Куприна – Заикиным. До тех пор оба борца еще не встречались на ковре. Спуль не рассчитывал положить Заикина на лопатки, его вполне устраивал ничейный результат: устоять положенное время против Заикина равносильно было большой победе. Заикин задумчиво глядел на Спуля и размышлял вслух:

- Меня-то он не положит. Это верно. А положу ли я его – вот вопрос.

Во время борьбы случилось положение, которое можно назвать «обратный пояс». Заикин стоял, крепко прижимая к себе Спуля за поясницу. Но головой Спуль был обращен к полу, а ногами пытался вырваться из железного объятия Заикина, который попробовал применить «мельницу». Но тут Спуль дернулся настолько сильно, что Заикин не удержал его, и Спуль грохнулся оземь и лишился сознания. Поднялся страшный переполох. Немедленно явился врач, вызвали карету скорой помощи, и Спуля отвезли в больницу. Оттуда сообщили, что у него сильная рвота и положение тяжелое.

- Ясное дело! – сказал Куприну цирковой врач: - Сотрясение мозга.

Заикин был в отчаянии и требовал, чтобы ему разрешили рассказать публике, как произошло несчастье. Ему разрешили. Этот богатырь говорил прерывающимся голосом, со слезами на глазах, Жюри вынесло заключение, что Заикин в происшедшем не виноват.

В течение ближайших двух дней сведения из больницы поступали недостаточно удовлетворительные.
На третий вечер я встретился с Куприным и полукруглом фойе цирка.
- О Спуле есть сведения? – спросил я.
- Нет, из больницы не звонили. Боюсь, не кончилось бы это плохо.

Было еще рано, и мы пошли в контору к Лебедеву. Вдруг видим, навстречу нам идет Спуль, по обыкновению улыбающийся.

- Спуль! Это вы или ваш призрак? – воскликнул остолбеневший Куприн.
- Я сам. Живой Спуль!
- Как я рад! – сказал Куприн, пожимая руку Спуля. – А нам сообщали, что у вас сотрясение мозга.

Спуль совершенно серьезно ответил:
- Доктор сказал, что если бы у меня были мозги, то непременно было бы сотрясение.

Мы рассмеялись. Но Спуль серьезно разъяснил:
- Он сказал еще, что для борца иметь в голове мозги необязательно. Их может заменить какая-нибудь каша.

Когда Спуль отошел, Куприн сказал:
- Ну, что это, по-вашему? Глупость? Нет, Спуль совсем не глуп. Он простодушен. Он медленно соображает, а когда поймет шутку врача, перестанет ее повторять и сам посмеется. Люблю простодушных людей. Актеры говорят обо мне, что я их не люблю. Это верно. Не люблю. Они всегда лгут, всегда играют, даже когда спят, уверяю вас. Пьянчуги! Не мне бы их укорять в этом: сам пью и не могу избавиться от этого проклятья, но они при том хвастают и лгут без зазрения совести. А посмотрите на этих (около кулисы собрались уже все участники первого отделения). Не найдете ни одного пьяного, разве клоун какой-нибудь «для храбрости» пропустит рюмочку. Каждый знает, что неточное движение и на всю жизнь калека, если не разобьешься насмерть. Тут все рассчитано с математической точностью (попробуйте-ка сделать сальто на скачущей лошади!), а там – нутро, настроение и еще черт знает что. Оттого здесь люди хоть и проще, но и простодушнее, здесь семью ценят больше, чем у актеров. И здесь сила, красота, ловкость. Никогда никакому актеру не доверил бы своей жизни, а вот ему (он кивнул головой на Заикина) доверил бы.

О Незадолго до того Куприн перелетел на самолете Одесский залив. Увлекшись примером Уточкина, Заикин летал на «фармане», который нынче увидеть можно только в музее.

Самолет "Фарман" (возможно, это был самолет самого Заикина, который увлекался
не только борьбой, но и полетами)

В те годы такой полет казался безумной смелостью. Когда Блерио на своем аппарате перелетел Ла-Манш, это считалось подвигом А тут вдруг Куприн навязался пассажиром! Правда, перелет закончился всего за несколько минут, а в заливе дежурили скоростные лодки, но все же предприятие казалось небезопасным, и друзья всячески уговаривали Куприна не рисковать. Тем не менее, он полетел. Смешно теперь вспоминать, как приспособляли рядом с летчиком скамеечку для пассажира, одновременно облегчая вес самолета, как усаживали Куприна в больших автомобильных очках и привязывали, чтобы не свалился.

Чемпионат по борьбе закончился, и я редко после этого встречался с Куприным. Литерат(урно) арт(истическое) об(щество) он не жаловал, да и что там было делать летом?

Он зато часто бывал на даче у А.М. Федорова и чувствовал себя там вольготно, хотя и приходилось принаряжаться, так как у гостеприимного хозяина, особенно в летнее виноградное время, бывало немало гостей.

По моим наблюдениям, Куприн, если мог, избегал разговоров о литературе и очень не любил говорить о своих произведениях. Один только раз, зная о моих связях с общественными библиотеками, он доверительно попросил меня собрать ему сведения о читаемости «Гранатового браслета» и. если возможно, несколько читательских отзывов.

О Куприне говорили, что он ведет в Одессе очень разгульную жизнь. Как понимать «разгульную»? Его не раз видели таким, каким я впервые увидел его в порту, в кабаках и ночных притонах, особенно на Сабанеевом спуске. Здесь появиться незнакомому человеку было опасно: могли не только ограбить, но подколоть. Но Александра Ивановича тут знали все. С ним приятелями были и пропойцы-биндюжники, и «босяки», и воры, и проститутки. Сколько загубленных жизней он видел тут и сколько странных историй слышал! Я это понял, только прочтя его страшную «Яму».

И вот здесь-то, на самом дне, он находил «простодушных» людей, и в каждом из них искал и находил человека. А найдя его, он слушал очередную историю гибели души, искривлений и увечий психики, не забывая при том что перед ним человек. Он доверчиво относился к нему, и тот отвечал таким же доверием. Сложность и противоречивость общественных отношений явилась Куприну через судьбы этих отдельных людей, отсюда такой подчеркнуто психологический подход писателя к своим персонажам. Я думаю, что в этих образах много портретности, но Куприн очень строго отбирал эти портреты. Он наблюдал жизнь в самых различных аспектах и постоянно искал новые ракурсы, которые давали бы новые светотени от показа человека и жизни. Не фанфаронством, не желанием легкой славы был, по-моему, его полет через Одесский залив, а его наблюдением над морем и над людским дном во время полета.

Он опускался в скафандре на морское дно, в царство молчания с его извечными законами и жизнью, не похожей на земную, и делал это тоже не ради сомнительной славы писателя-штукаря. Для него это был новый мир. В этих поисках у него бывали крупные удачи, случались и поражения вроде олеографичной «Суламифи». Это ведь тоже своеобразный ракурс – мифологический. Куприн доказал, что творить миф в наше время – невозможно.

Как бы то ни было, но мне представляется, что творческий процесс у Куприна всегда шел от какой-нибудь «простой души» и приводил к катастрофическим событиям в различные моменты жизни той души.

К этому стоит добавить, что Куприн – первоклассный колорист. Таких описаний, как у него, в новейшей нашей литературе найдется немного. Даже Бунин со своими великолепными «Антоновскими яблоками» уступает ему.

Есть у Куприна очерк «В лесной глуши», почему-то забытый и критикой, и читателями. Под этим очерком охотно бы поставили свои подписи Тургенев и Чехов.

Но сам Куприн относился очень требовательно и критически к своим произведениям.

Когда однажды у А.М. Федорова С. Юшкевич назвал Александра Ивановича законным наследником Чехова, Куприн возмущенно закричал:
- Это – кощунство!
Количество обращений к статье - 875
Вернуться на главную    Распечатать
Комментарии (1)
Гость | 01.06.2018 06:44
После прочтения антисемитского письма Куприна техника поедания им арбуза не шибко интересна

Добавьте Ваш комментарий *:

Ваше имя: 
Текст Вашего комментария:
Введите код проверки
от спама
 
Загрузить другую картинку

* - Комментарий будет виден после проверки модератором.



© 2005-2018, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com